Эсфирь

Некоторые даже считали приемную дочь Мардохея немного слабоумной…

Возможно, это произошло еще и потому, что после смерти дяди Аминадава Гадасса начала сильно заикаться и замкнулась в своем горе от всех людей, кроме Мардохея, своего нового воспитателя.

Не только в Сузах, но и во всем мире не было для нее человека лучше, добрее и красивее, чем Мардохей. Опекун Гадассы жил с женой Марой и двумя маленькими сыновьями – Вениамином и Хашшувом. В его доме и воспитывалась теперь Гадасса.

– Покажи язык и скажи: «Я – козья как… как… как-ка-кашка!» – вот что прошептал Гадассе маленький Вениамин почти сразу же, как она переступила порог дома Мардохея.

Он с удивительным прилежанием повадился перенимать от соседских мальчишек всякие гадости.

«Шоторморг» – «верблюд-птица» – так дразнили Гадассу на улице.

– Страусу сказали: «Неси груз», он ответил: «Я птица». Сказали: «Тогда лети!», он ответил: «Я верблюд», – хихикал Вениамин за столом, пользуясь тем, что Мардохей не имел привычки прислушиваться к детскому шепоту.

Но Гадасса не стала жаловаться отцу на маленького Вениамина. Да и потом она никогда не рассказывала про своих многочисленных обидчиков. Все держала в себе.

И вовсе не только потому, что боялась лишний раз огорчить Мардохея или показаться ему маленькой и глупой. Нет, дело не в этом. У них с Мардохеем был свой, отдельный мир, в котором не находилось места глупостям и недостойным шалостям. И этот лучший из невидимых миров должен был остаться чистым – как виссонная ткань в лавке старого Иаира.

Гадасса не верила, что Мардохей подолгу беседует с ней лишь потому, что таким способом будто бы излечивается детское заикание. Именно так сказала однажды простодушная Мара.

Никто не знал, даже Мара, что Мардохей умел думать вслух в присутствии Гадассы: важно было просто не мешать ему в такие моменты чересчур громкими восклицаниями. Зато в остальное время Гадасса могла без стеснения задавать дяде любые вопросы. Она знала, что он будет отвечать серьезно, обдумывая каждое слово…

– А за…зачем нужен царь? – спросила Гадасса, когда Мардохей наконец-то остановился возле стены, протолкнувшись в отдельную очередь, где стояли только горожане с детьми.

Мардохей огляделся по сторонам и в очередной раз пожалел, что осторожная Мара не отпустила с ним во дворец сыновей: на площади не было никакого беспорядка.

Но Вениамин третий день болел простудой, иначе он все равно побежал бы следом.