Берсерк

Любовь Олава оказалась недолгой, а память короткой…

– Эге-гей! Фьюить! – Окрик Реаса слился с посвистом хлыста, и от этой двойной угрозы лошадь рванулась из последних сил. Мои пальцы скользнули по борту телеги и внезапно ощутили под собой пустоту. Земля метнулась навстречу.

– Мама! – рухнув в пыль, взвизгнула я и кубарем покатилась по дорожным ухабам. Топот конских копыт разорвал уши, а грохот удаляющейся повозки с орущим на пегую Реасом сдавил сердце страхом и болью. Вскочив на четвереньки и стараясь не обращать внимания на кровоточащие ссадины, я поползла в лес.

Всадники нагнали меня раньше. Большие круглые копыта с белыми отметинами посередке преградили путь, и незнакомый голос выкрикнул:

– Тут девчонка! Сама вывалилась!

– Бери ее, – отозвался другой. – Не тяни! Сильные руки оторвали меня от земли. Потные лошадиные бока промелькнули мимо, грива коснулась лица, а нос ткнулся в подрагивающую конскую шею.

– Шевелись! – поторопил моего похитителя кто-то невидимый.

Бесцеремонно подбросив меня еще раз так, что лука седла воткнулась в бок, а перед глазами замаячило обтянутое шелком чужое колено, похититель саданул коня пятками в подбрюх:

– Вперед, Вихор!

Земля качнулась, а в рот дунуло пылью.

«Вот и меня забрали, – как-то отрешенно подумала я. – Как же теперь Рекон?» Но ни страха, ни искреннего огорчения за эстонку я не испытывала. Пожалуй, без Олава мне было безразлично, где и кому служить. Лишь бы не убили. А убивать, похоже, не собирались…

– Приехали. – Грубая рука шлепнула меня пониже спины и, перехватив поперек живота, сбросила с лошади.

От тряски у меня глазах потемнело, а лицо похитителя превратилось в белое размытое пятно.

– Ты что, заснула?! – рявкнул он. Я помотала головой. Земля качнулась и поплыла под ногами.

– Худо ей, не видишь?! – Второй похититель подхватил меня под мышки и куда-то поволок, приговаривая сквозь зубы: – Не было бабе забот – купила баба порося…

– Не ворчи, не ворчи, – спеша следом, посмеивался тот, что меня вез.

Спотыкаясь и подворачивая ноги, я кое-как добрела до дверей полуразвалившейся избы.

Это была даже не изба, а хлев для скотины, с прохудившейся навесной крышей и хлипкой дверью.

Темное, как перед дождем, вечернее небо разогнало поздних прохожих. Иногда мимо проскальзывали спешащие, закутанные в теплые плащи фигуры, но никому не было дела ни до меня, ни до моих похитителей.

«Закричать, что ли?» – устало подумала я, но покосилась на своих спутников и отказалась от этой мысли.