Вальхен

А пока жители хмуро взирали на серую форму со свастикой, на рукава солдатских кителей, как-то по-домашнему завёрнутые до локтя, на высокие фуражки командиров и странные, похожие на кастрюли каски солдат.

Мотоциклисты перекликались, даже посмеивались, но не забывали внимательно посматривать по сторонам, видимо, не зная, чего ожидать от местных.

– Люди как люди, – тихо сказал кто-то. – И чего им дома не сиделось.

– На себе теперь узнаем, какие они люди, – зло отозвались ему из толпы.

– Ишь, а это что за войско? Форма, глянь, совсем другая.

Рыжая, как глина. И береты. И язык вроде не немецкий…

– Румыны это. Румыния на стороне Гитлера воюет.

– А ты почём знаешь, что румыны?

– Слышу, как говорят. Я молдавский знаю от бабушки. Это почти то же. Точняк – румыны.

Оккупанты рассредоточивались по городу, неспешно и организованно. Планомерно занимали все административные здания, сразу вывешивали на них временные – на доске, на бумажке – надписи, информирующие, что здесь будет: Stadtregierung[34 - Городская управа (нем.

).], Arbeitsamt[35 - Биржа труда (нем.).].

На здании офицерского клуба злобно оскалилась надпись углём прямо на старинных деревянных дверях: Polizeiabteilung[36 - Полицейское отделение (нем.).].

Захватчики размещались по квартирам и частным домам, вытесняя хозяев, занимая хорошие комнаты. Сразу стало понятно, что у новой власти есть местные помощники. Уж очень уверенно входили фашисты в лучшие дома и квартиры, тут же сообщая хозяевам, что вот здесь будет штаб, а здесь – квартира какого-то высокого чина и жильцы должны быстро освободить и прибрать помещение.

– Не обошлось без наших, – говорили люди между собой. – Помогает какая-то сволочь, знает, у кого какие условия, кого куда селить.

Во дворе дома, где жили Титовы, стояли три мотоцикла с колясками. Солдаты суетились, стирая с них степную пыль и грязь, вынимая какие-то вещмешки. Подбежал немец в фуражке, похожей на картуз, вроде командир над ними, что-то сказал. Солдаты вытянулись во фрунт и приложили руки к козырькам – во двор входил офицер.

Рослый, худощавый, с правильными чертами лица, в высокой фуражке и длинной серой шинели, он казался бы привлекательным, если бы не холодные серые глаза, смотревшие будто сквозь обитателей города, недостойных его внимания.

Тот самый, в картузе, что-то чётко доложил офицеру, получил в ответ резкое «nein» и, щёлкнув каблуками, отдал честь.

– У нас в доме, что ли, жить будут? – тихо спросила Валя маму.