В лучах заходящего солнца

Кто мог прийти ко мне? Да это Аня!

– Готфрид Карлович сказал мне, что вы живете одна, и я решила вас проведать. – сказала Аня, переступая пороги и протягивая сверток. – Это бульонный концентрат.

Я взяла в руки пухлый пакетик, Аня остановилась перед занавешенным зеркалом.

– Соболезную, – она коснулась моего локтя, – кто?

– Отец.

– Царствие Небесное вашему новопреставленному батюшке.

– Он умер в мае.

На лице Анны отразилось удивление.

– Но так же нельзя, от этого вы и болеете.

Она уверенно шагнула к зеркалу и сдернула простыню.

В отражении я увидела двух девушек. Одну – рыжеволосую – я узнала сразу. Другою с трудом. На меня смотрело обтянутое кожей лицо с выцветшими бровями. Неужели я так изменилась за полгода?!

Тот день мы провели вместе. Гуляли по саду. Набрели на яблоню, которая продолжала клонить к земле тяжелые от яблок ветки.

– Это дикие яблоки, – сказала я, – удивительно, что они до сих пор висят.

Аня сорвала одно и откусила. Сок брызнул в разные стороны.

– Сладкое! – сказала она, – но кожа жестковата.

Так вот какую тайну скрывала от нас эта яблоня! Она вовсе не дикая, а просто поздняя. Значит каждый год яблоки созревали в конце октября, когда нас на даче уже не было. Мы подобрали несколько яблок и принесли домой. Я разложила нарезанные ломтики на еще не остывшую печку. Дольки зашипели, но поворчав, повиновались судьбе, смолкли, сжались, превращаясь в коричневые лепестки. Пока я возилась с яблоками, Аня подошла к портрету над пианино. Рассматривая меня, и маму, и Липочку, она сказала:

– У меня тоже есть мамин портрет.

Он висит в нашей гостиной в Петрограде. Я маму только по нему и знаю. Она умерла, когда я была еще совсем маленькой. В родах. Брат тоже умер.

– Ты здесь совсем одна?

– Нет, у нас есть дача в Териоках, там сейчас живет моя мачеха.

– А отец?

– Пока в Петрограде. Мы ждем его, чтобы поехать в Европу.

– Ты не ладишь с мачехой?

– Она меня не любит. Нет, она меня не обижает, даже по-своему обо мне заботится, но она меня не любит.

А все потому что папа души во мне не чает. Я напоминаю ему маму. Мачеха ревнует, и не позволяет проводить нам много времени вместе.

После ухода Ани внезапно почувствовала облегчение. Впервые я выговорилась не на бумаге, а живому человеку, да и к тому же понимающему. Между нами симпатия, и я уже не чувствую себя такой одинокой, как раньше.

* * *

Я могла уже подолгу гулять, но посещать гимназию доктор Белинг пока не разрешал.