Суворов

Он сроднился с нею навсегда; все, на что она находила отголосок в его натуре, выросло в нем и окрепло или же усвоилось и укоренилось».

Суворов заставил себя почувствовать вкус ко всему, что связано с действительной службой в армии, и стать образцовым солдатом. Вечером, перед уходом из казармы, он всякий раз проверял, как вычищено после стрельб его ружье, хорошо ли смазаны шурупы. Это была все та же кремневая гладкоствольная фузея петровских времен. Лишь дальность и меткость стрельбы с тех пор несколько повысились за счет более тщательной отделки ствола и улучшения качества пороха.

Прицельный огонь, однако, можно было вести только на расстоянии шестьдесяти – восемьдесяти шагов.

– Жена моя в надлежащем виде, – ставя ружье в «перемиду», объявил он дежурному – Петру Кожину, недавно нашившему на рукав капральский позумент.

– Тебе, Суворов, только и забот что ружье да экзерциции, – уныло возразил тот.

– А тебе?

Кожин скорчил смешную гримасу и вместо ответа запел:

Радость моя паче меры, утеха драгая,

Неоцененная краля, лапушка милая

И веселая, приятно, где ты теперь гуляешь.

Стосковалось мое сердце, почто так терзаешь…

– Сиречь, рандеву его ожидало, а вышло, сиречь, дежурство! – догадался туповатый Александр Прозоровский, прозванный в полку Сиречь за неумеренное употребление этого слова.

– Так, братцы. Суждено мне здесь всю ночь маяться да о лапушке моей мечтать.

– Погоди, – остановил его Суворов, – в беде такой я тебе сикурсовать могу.

Пойдем к сержанту, он дозволит мне за тебя на дежурство заступить…

Длинный капрал сгреб Суворова в объятия, поднял и закружил по казарме, припевая:

Если вас сподоблюсь видеть, закричу:

«Ах, светик мой!

Ты ли, радость, предо мной! Я раб и слуга твой».

То ли разно развернусь, прижав, поцелую.

Подарю драгую перстнем, кинусь, размилую.

Виват, радость! Виват, сердце! Виват, дорогая!

Неоцененная краля, браллиант, дорогая!..

Суворов охотно шел на дежурство, в караулы, с тщанием отрабатывал экзерциции, ровно никакого значения не имевшие в условиях боевых, – он повиновался, и его всегда критический ум молчал.

Можно вообще предположить, что в эту начальную пору своей солдатчины он нигде не бывал, кроме казармы, караулов, дома в Преображенской слободе да еще Сухопутного корпуса.

Несмотря на свой неказистый вид, Суворов добился отличной выправки, ловко выполнял ружейные приемы и отдавал приветствия.