Роковой Гримуар

 – Представляешь, Шуазёль, тот, кто это сделает, сможет овладеть всей людской мудростью, приобрести любовь любого человека, найти все клады, сделать себя невидимым, вызывать и подчинять себе духов, летать по воздуху, излечивать болезни, изменять свой облик! Впрочем, до сих пор прочесть этот манускрипт никому не удавалось: он написан на диалекте арамейского, но текст зашифрован, и ключ к нему никто не может подобрать. Ходили слухи о том, что существует старинный перевод Книги Абрамелина на латынь. И вот он перед нами! Я не верю глазам! Этот уникум существует! Рассмотреть бы его получше, но тут, как назло, настоящий полумрак! Где же хозяин лавки?

Анри с трепетом коснулся стекла, за которым лежал фолиант.

– Старые вещи не любят солнечный свет, – проскрипел за нашими спинами надтреснутый голос.

Обернувшись, мы увидели пожилого господина в красной турецкой феске, испачканном пылью старомодном сюртуке и с седыми, словно тоже запылёнными, редкими волосами до плеч. Судя по всему, перед нами стоял владелец этого магазинчика.

Коротко поклонившись на наше приветствие, он продолжил:

– Вы совершенно правы, мсье. Это латинский перевод Книги Абрамелина. Единственный, сохранившийся до наших дней, потому что инквизиция преследовала владельцев гримуара и сжигала их вместе с этой книгой. Мне она досталась по случаю от одного богатого галантерейщика, Жюля Мармонтеля. Когда торговец скоропостижно умер, его наследники решили распродать с молотка оставшееся имущество. Избавились и от этого фолианта. О его истинной стоимости невежественные глупцы даже не подозревали.

– Я хочу приобрести его у вас, мэтр Дюбоннэ! – воскликнул Сегюр.

– Это невозможно, мсье, – отрезал антиквар, поджав губы, и предложил уже любезнее. – Возьмите лучше «Естественную историю» Бюффона, все сорок четыре тома. Прекрасная сохранность. Отдам недорого. Вот «История насекомых» Реомюра в шести томах.

– Но зачем тогда гримуар лежит здесь, в лавке?

– Немало из того, что хранится в этих шкафах – не для продажи. Я хочу, чтобы люди видели мои книги, а мои книги – видели людей. Мсье, разве вы заперли бы свое любимое дитя в тёмном чулане? Эти книги для меня – как дети. Я одинок, и они для меня – всё.