Мемуары Эмани

* * *

Став взрослой, я часто думала наедине с собой: «Где дала промашку? Почему совесть донимает, терзает воспоминаниями?» А потом поняла! Все годы жила только для себя и никогда ни о ком не думала: ни о родителях, ни о бабушке с дедушкой, ни о сестренках и братьях. Никого не обогрела заботой, никого ни разу не погладила.

Разбаловали меня похвалами. Гордились, что я разговариваю на русском языке, хорошо учусь в школе. Каждое мое слово вызывало у взрослых умиление, и моя бравада вскоре переросла в хвастовство и эгоизм.

* * *

Отцу всего-то было чуть больше тридцати лет, когда я перешла в старшие классы. Он казался мне стариком, всегда в кирзовых сапогах и дешевых рубашках. Мне не довелось беседовать с ним по душам. Нас разделяла большая дистанция. У корейцев не было принято показывать свои чувства, дети держались на расстоянии от взрослых. Иногда он сам варил на керосинке паби и дяй – густую похлебку из соевой пасты.

Но такие «пиршества» с сыновьями были очень редкими. Зимой, когда не было полевых работ, корейцы собирались на станции, пили дешевый портвейн и строили планы на следующий год.

Отец приходил домой, собирал всю семью и начинал беседовать. Это был монолог. Задавал вопросы и сам же отвечал на них.

– Как можно так жить? Поймите же, в дом к человеку должны заходить люди. Не заходят только к волкам, ну не волки же мы? – горячо спрашивал у родителей.

– А вы должны учиться, потому что надо вырваться из этих черных песков, где жили пленные. Это тюрьма. Надо стать человеком! – Это он уже обращался к детям. Пронзал по очереди взглядом дочерей и еще раз повторял: – Учитесь! Людьми станете!

* * *

Папа мечтал вытолкнуть нас из кольца поселка для депортированных корейцев, не имевших права выбираться без разрешения за пределы тридцати километров.

Майя мечтала стать врачом и стала ведущим эндокринологом Киргизии. Но тогда, когда нам было по пятнадцать лет, она зажгла меня мечтой о высшем образовании. Заставила поверить, что это возможно и для нас.