Курсовая

– Лариш, доставай нас из-под своего творения, – попросил остроухий паука.

– Вы только не порвите, – обеспокоенно проскрежетал арахн. – Это в покои Гудвину и уже завтра должно уйти к портнихам.

– Аргумент, – со вздохом согласился златовласый и задумчиво посмотрел на невесомый покров, окутывающий нас ажурным белоснежным облаком. – Но оно же длинное… Как вылезать?

– Сейчас, – вздохнул Лариш. – Буду звать помощников.

– А почему нельзя просто приподнять? – подала голос я.

– Эта материя приобретает прочность только в последние сутки из месяца, который ей требуется отвисеться.

Эльф недовольно на меня косился и с радостью бы отодвинулся, если бы не боялся повредить паутинку. Но так как он был существом сознательным, да и я испытывала уважение к чужому труду, то стоять нам приходилось почти вплотную. Кроме невесомого кружева, меня теперь еще окутывал и аромат разнотравья с яркой ноткой горького шалфея. Остроухому подходит…

Но все же насколько противный мужик!

Подтверждая мои выводы, Элливир посмотрел на меня, надменно скривил губы и иронично поинтересовался:

– Пока мы изволим ждать Лариша, хочу поднять ту тему, которую вы прервали своим триумфальным падением.

– И как же мы своим принципам-то изменили?! – не сдержалась я. – Девушка падает – и поймали!

– А если бы не поймал, то просто парой переломов вы бы не отделались, – сухо ответил Эл. – Но если прекрасная против спасений, то в дальнейшем приму это к сведению.

Прекрасная! Ну вот почему тут все обзываются, а?! Он, между прочим, тоже не блещет классической эльфийской красотой!

– Так почему вы находитесь в помещении с лилией? – вскинул темно-золотую бровь Хозяин Медной горы и выразительно посмотрел на потолок. Я подняла взгляд и увидела огромное стилистическое изображение той печати, которая была на документах у Феликса. Цветок с ящеркой.

Мне было сюда нельзя. Твою же мать! И чем это грозит?!

Но… как-то тут странно.

– Господин Элливир, а почему же этот знак не висит где-то снаружи? – сладко поинтересовалась я, в упор глядя на златовласого наглеца, в чьих черных глазах серебром переливалась ирония. Снова с головой не ухнуть в этот космос мне позволило только осознание, насколько остроухий низкого обо мне мнения.