Война за океан. Том первый

В казарме рядом с большим столом – елка. Офицеры, нижние чины и гиляки-гости вперемежку уселись за общий стол. Обедали в три очереди.

После обеда подали десяток собачьих упряжек.

– Едем, господа, кататься! Едем, братцы, – объявил Невельской.

– Эх, Канцлер! – весело крикнул Березин на свою черную тучную собаку.

Подобин выехал на упряжке, которую одолжил у гиляка-приятеля.

– Вот у меня пес Канцлер, – говорил капитану подъехавший Березин. – Так ведет упряжку, что никто не перегонит. Право, не вожак, а министр!

– И не упряжка, а правительство! – сказал Невельской.

 – И наоборот.

– Этого пса я издалека привез, – продолжал Березин.

– А ну, давай, Алексей Петрович! – предложил Иван Подобин.

– Давай, сгоняемся!

Поехали к торосам. Оттуда пустили псов по ровному снегу залива к селению. Гиляки и русские махали руками и орали в голос…

– Та-тах… та-тах… – раздавались крики погонщиков.

Подобин пришел первым.

– Канцлер проиграл! – воскликнул Невельской.

– У-у, Нессельроде! – со злостью сказал Березин и дал пинка своему вожаку.

 – Подвел!

Екатерину Ивановну наперебой вызывались катать и нижние чины, и офицеры. Бошняк, попридержав собак, стал говорить ей, что, несмотря на то что он не только глубоко уважает, но даже боготворит Геннадия Ивановича и преклоняется перед ним, он в то же время не может удержаться и не выразить свои чувства. И что это его глубокая тайна, и что он просит ее сохранить навсегда…

Только что ее просил сохранить свою тайну на своей упряжке Николай Матвеевич.

«О, мужчины! Неужели и мой муж был столь же легкомыслен? Неужели и он так пылко ронял свои тайны?»

Вечером гиляки разъехались. Опять в казарме хор и танцы.

У Невельских офицеры за столом. Все в мундирах, Екатерина Ивановна в голубом платье, а смуглая темно-русая Харитина Михайловна Орлова – в розовом. На столе бутылка вина и остатки пудинга. Бошняк читает стихи Лермонтова. У края стола Коля Чихачев сидит очень картинно, гордо держит голову, закинув ногу на ногу, и курит трубку.

Орлов хмелен, взор его чуть заметно играет, и видно, что это еще мужик-огонь, несмотря на то что ему пятьдесят. Его сильно трогают стихи. Молодая жена чуть заметно облокотилась на его крепкую руку.

Дмитрия Ивановича зовут тут стариком. Он смугл от загара, у него суровое лицо с крупным носом, густые волосы с сединой и густые черные брови. Долго искал он окаянные пограничные столбы, забрался туда, где, кроме тунгусов, никто не бывал.