Война за океан

«Я исполнил все, как вы велели. К августу нам быть на ярмарке, на устье Уссури».

Он писал, что запасы кончились, и убедительно просил немедленно возвратить Березина с распоряжениями и запасом провизии. Написал, что спешит в Де-Кастри, умоляет скорей прислать какой только возможно будет провизии, целует руку Екатерине Ивановне.

Он свернул бумагу вчетверо и подал топографу:

– Вам немедленно следовать в Кизи к Березину, пусть он сколь возможно быстрее отправляется в Петровское с этим письмом. А вы забирайте у него сухари и все, что он может мне отделить, и, пока нет распутицы, спешите с нартами ко мне через озеро Кизи в залив Де-Кастри, где мы вместе будем производить съемку.

Он написал еще одно письмо – Березину. В тот же день Попов с Афоней отправились в Кизи. Попов отдал все свои сухари Чихачеву.

Николай Матвеевич, размачивая их, ел жадно, с мясом и ягодой. Он выпил араки[40 - Арака – водка.] и улегся спать на кане между Захсором и Чумбокой. Спал крепко, во сне видел, что лето наступило, все цветет, видел сад, в котором стоит родной дом в Новгородской губернии.

Проснулся – жарко от очага. Чумбока кричит за дверью, кормит собак. Мангунка качает зыбку. На дворе опять ветер, стужа. Тяжко проснуться после такого сна, очутиться в юрте, опять возиться с собаками и становиться на лыжи…

А через два дня он с Еткуном и Чумбокой стоял на утесе на берегу волнующегося ярко-синего моря. Огромные волны шли на каменный мыс. В море ни паруса. Кое-где нагромождены льдины на берегу, с косы прибой сбивает, рушит их.

А на берегу они, видно, еще долго пролежат. Волны бушуют торжественно и грозно, завивают вихри, родной вид их волнует сердце Николая Матвеевича, уж немало поплававшего в свои двадцать два года.

Этот прибой – как торжественная симфония, гул волн и величественный шум в самом деле странно походили на музыку.

Он вспомнил, как Екатерина Ивановна рассказывала, что иногда по ночам в тишине ей слышится музыка, словно кто-то играет на фортепьяно.

Геннадий Иванович однажды сказал, что это морской царь играет на ее утонувшем инструменте. Мол, наделенные особым слухом натуры слышат это. И добавил, что ему самому черт знает что тут мерещится, но только не музыка.

И вот теперь Николаю Матвеевичу в шторм самому слышится. И это страшно и прекрасно, и как-то утоляешь себя этими звуками, становится легче, забываешься.

Он с гордостью думал, что вот он здесь, на берегу залива Де-Кастри, успел и сюда вовремя.