Разбойник Чуркин. Том 2. В Сибири

– В полночь-то, небось, спать будет.

– Оно так, а всё-таки боязно.

– Ничего, всё устроим, как по маслу дельце обработаем. Ты только сам не трусь.

– Чего трусить? Задумал, теперь все нипочём, а всё-таки сумление есть.

– В чём такое?

– А вдруг обманет Степанида и не выйдет?

– Если сказала, значит, слово сдержит.

– Дай-то Бог. Веришь ты мне, всю душу она у меня выела!

– Ишь ты, какая притча, до души добралась, – ухмыляясь, произнёс урядник. – Чего не скажешь? – прибавил ой.

– Тебе смех, чувствительности не имеешь, – не любил, знать, в жизнь свою никого, так и ухмыляешься на моё положение.

– Любил, брат, да забыл; а такая у меня на предмет краля была, – твоей Степаниде далеко до неё.

– Будет тебе хвастать-то! В солдатах ты служил, а ваш брат, я знаю, какой: насмеется над иной, и только.

– Как бы не так!.. В Ярославле на зимних квартирах мы стояли, мне у офицера в денщиках довелось быть, вот где случай был.

– Какой случай-то? – допытывался приказчик.

– Да такой: в сноху этого купца я влюбился, да и она мне глазком подмигивала.

Бывало, кому что, а мне лафа от неё была; три сорочки кумачных подарила, а насчёт провизии и говорить нечего; как сыр в масле я купался, а не знал того, что мой барин за ней ухаживает. Раз я ему и попался, со свету меня хотел сжить, да не пришлось; одно только, из денщиков меня опять под ружьё перевёл, и шабаш, всё пропало.

– Как же ты ему попался?

– Так, разговором с ней занялся, а он и подглядел. Понял теперь?

– Ещё бы не понять! Значить, приревновал.

– Угадал, а то говоришь: «ты не любил»… Знаю, братец, что такое любовь: змея, не змея, а пронзительна, да и теперь ещё помнится то времечко, да не поймаешь его. Зайдём, бывало, мы это с ней в сад, сядем под яблонькой, чтобы нас никто не видал, и целуемся, как голубки весной, – говорил урядник и не замечал, как на глазах его появились слезинки.

– Чего же ты плачешь?

– Кто? я плачу?

– Да; разве не чувствуешь?

– Растрогал ты меня, вот что, – утирая на глазах слёзы, отвечал чин полиции.

– Вот и мне поверь; ты тогда в солдатах служил, значит, подневольным был, а я на воле живу, и то вот страдаю.

– Твоё дело другое.

– То-то и есть, а ты смеёшься.

– Что ж, мне плакать, что ли! И то, видишь, – заплакал, значить, не легко мне вспоминать прошлое.

В двери комнаты кто-то постучался, урядник отворил её и увидал перед собою рабочего из склада.

– Ты зачем? – спросил он у него.