Боярин: Смоленская рать. Посланец. Западный улус

– С охотою…

– Знаешь, когда-то у римлян был такой праздник – Сатурналии…

Их губы встретились… и словно проскочила искра, упала на лужу бензина, и яростно вспыхнуло пламя.

Павел целовал отнюдь не по-братски, а вдовушка не противилась, наоборот, уже сама сняла с гостя пояс… рубаху… целуя, целуя, целуя…

Молодой человек, не в себе от вдруг нахлынувшей страсти, сорвал с томно посматривающей женщины паневу, убрус… Ах, какие у нее оказались волосы! Густые, вьющиеся, с рыжиной – медно-змеиные, как пел когда-то Вертинский.

– Пойдем… пойдем – тут рядом – в опочивальню.

Уложив гостя в накрытую медвежьей шкурой постель, вдовица сняла с себя платье, явив такую фигуру, что молодой человек застонал, словно дикий зверь, бросился, схватил женщину в объятья. Нежная теплая кожа… горячее дыханье… сверкающие глаза. Ах, какая упругая грудь… накрыть губами соски… так… Теперь – пупок… а вот сейчас…

Вдовица изогнулась со стоном:

– Ох, милый мой вьюнош!

Им было хорошо, очень… жаль только, что все быстро кончилось.

– Славно как! Я рада. Теперь помоги-ка одеться. Скоро боярин мой с бани придет.

– Догадываюсь, кто твой любовник.

– О том все давно знают. Кто-то осуждает, а кто-то… я все ж вдова. Покровитель нужен – дети еще юны. А боярин мой – тоже вдовец.

– Чего ж не женитесь?

– Ага, нужен мне такой муж! Да и кто я? Простая женщина, пусть и не бедная, но простая. Не боярыня, не княжна.

– Клеопатра.

– Если хочешь, узнаешь и мое имя. Но лучше не надо – пусть будет так, как у римлян на Сатурналиях. По-праздничному. На вот, бражицу – пей! Я рада – нынче и у меня нежданно – праздник.

Вдовица откинулась к стене и расхохоталась:

– Ты пей, пей. Да собирайся уже – пора. Скоро и боярин мой из бани вернется.

– А он что за человек? – Павел спросил так, словно бы между прочим.

– Да так, разное люди болтают. Доподлинно знаю – племянница от него недавно сбежала с ляхами. Красивая, умная… Боярин ее за заболотнего бирюка Павлуху хотел отдать – дать чуть приданого, да обменять девицу на землицу.

– Да-да, – откланиваясь, уязвленно прошептал Ремезов.

В баньке уже все было, пожалуй, кончено – боярин Онфим Телятников так и лежал на лавке телешом, с исполосованным плетью задом, постанывал.

– Отойдет, – обернулся к Павлу кат. – Ну, что, идем, господине?

– Идем.