Боярин: Смоленская рать. Посланец. Западный улус

Сбегла…

– Ну, так и хорошо!

– Ошибаешься! – следователь повысил голос. – Объявился у нас еще один доносчик – некий Охрятко-изгой. Мы его кнутом пытали – думали, лазутчик чей – вот он на тебя и показал.

– Вот сволочь! – в сердцах выругался Ремезов. – Ну, и мне как теперь быть? Как вину-то свою оспорить?

Дьяк улыбнулся:

– Думай, господине боярин. Мысли – кто за тебя показать может? И против тиуна, и против Охрятки-изгоя. Кто?

– Подумаю, – хмуро пообещал Павел. – Обязательно подумаю, вот только соберусь с мыслями.

Кивнув, княжий дьяк Тимофей удалился, не позабыв прислать слуг за стулом и свечкою. Они же, слуги, заодно принесли и покушать, чему узник очень даже обрадовался, поскольку последний раз перекусывал еще днем, да и то так, слегка. То, что принесли сейчас, по местным меркам тоже считалось «слегка» – полкаравая ржаного, недавно испеченного, хлебушка, мягкого, с хрустящей и тающей во рту корочкой, да к нему крынку хмельного кваса – немного, литра два – да ячневую, с кислым молоком, кашицу – всего-то одну тарель, да половинку печеной стерлядки, да хариусов жареных, да севрюжий бочок, копченый осетриный хвост, надо сказать – изрядный.

Все это Павел не съел, конечно же, а вот кваску хмельного выпил с большим удовольствием, намахнув сразу из кувшинца – треть, а уж потом потягивал себе потихонечку. Слава Господу, голодом его тут морить явно не собирались, да и пытки не применяли… пока? Однако ж и обвинение… Предатель! Ну, надо же – с каким-то литвином стакнулся… или с немцами.

Братцы! Братцы за всем этим стояли – к бабке не ходи! Стал бы тиун наушничать, первый кнут получать, ага – себе дороже. Небось, подговорили браты-акробаты, чтоб им ни дна, ни покрышки. И девок… девок-то своих, заранее присмотренных, подослали, Анкудин – пухленькую Настасью, а Питирим – Ксению. Эх, Ксения, Ксения… Сбегла, говорят… интересно – куда? Даже не «куда», а «к кому» – тут так вопрос ставить надо, просто так, в никуда в эти времена не бежали – не выжить.

Однако и пес с ней – как же самому-то теперь быть? Обвинения – солидные, послухи – есть, и ведь не скажешь, что на пустом месте – разговор то с Настенной о литве – был, правда так, пара фраз или даже меньше, – но ведь что-то такое произнесено, сказано.