На далеких окраинах. Погоня за наживой

Перлович забыл завернуть кран, вода бежала на табурет, с него лилась на ковры и по сакле распространился беловатый пар.

– Эй, эй! – донесся из-за садовой стены сиплый детский крик.

Перлович быстро вышел из сакли, сбежал с лестницы и направился к калитке.

Маленькая фигурка сидела на корточках, как раз у самого порога, и скалила зубы.

– Отнес? – спросил его Перлович, придержав на всякий случай за ворот.

– Отнес.

– Ну что?

– Бить хотели, да я убежал… Акча давай

, ты говорил, много акча давать будешь…

Перловичу хотелось удостовериться, дошла ли его записка действительно по назначению.

– А какой тюра взял у тебя бумагу? – спросил он.

– Там два тюра был: красный и черный, у красного голова завязана, черный – Малайку по морде бил…

Сартенок взялся за щеку и начал жалобно хныкать.

– Акча давай, Малайка спать пойдет, – ревел он все громче и громче.

Перлович сунул ему что-то и выпустил ворот рубашки, за который во время разговора придерживал сартенка, тот подрал по дороге, кувыркаясь по временам через голову и засунув за щеку полученную мелочь.

– Они его там накроют теперь, – думал Перлович.

– Тюра спать будет? – спрашивал его Шарип, когда Перлович шел обратно садом.

– В шесть часов утра…

– Что тюра говорит?

– Чем все это кончится?.. Господи!..

Изумленно глядел Шарип на Перловича, странно ему казалось, – с кем разговаривает тюра? И зачем это он так руками делает?..

– Когда взойдет солнце, чуть только вон там над стеною покажется, – говорил Перлович, теперь уже глядя в упор на своего слугу, – лошадь чтобы была готова, слышишь?

– А теперь Шарип спать пойдет?

– Ступай.

Через минуту Перлович, загасив фонарь, висевший над столом, лег на свою кровать и закрыл глаза. Прошло часа два не то сна, не то какого-то томительного забытья, в котором больная фантазия смешивалась с действительностью; посторонние звуки, храп Шарипа, шелест насекомых, падение на землю переспелых плодов и тихое пение погасавшего самовара ясно и отчетливо поражали слух, только значение этих звуков изменялось и они принимали фантастическое участие в болезненных грезах спавшего.

Часы показывали пять. Пора было ехать. Шарип за стеною шаркал скребницей, отскабливая от шерсти чалого присохшую грязь.