Тарас Бульба

Его возвратили, высекли страшно и засадили за книгу. Четыре раза закапывал он свой букварь в землю, и четыре раза, отодравши его бесчеловечно, покупали ему новый. Но без сомнения, он повторил бы и в пятый, если бы отец не дал ему торжественного обещания продержать его в монастырских служках[45 - Монастырский служка – послушник, собирающийся стать монахом и прислуживающий в монастыре.] целые двадцать лет и не поклялся наперед, что он не увидит Запорожья вовеки, если не выучится в академии всем наукам.

Любопытно, что это говорил тот же самый Тарас Бульба, который бранил всю ученость[46 - …говорил тот же самый Тарас Бульба, который бранил всю ученость… – Согласно заключительным строкам статьи Гоголя «Взгляд на составление Малороссии», в украинском народе «стремление к развитию и усовершенствованию» сочеталось «с желанием казаться пренебрегающим всякое совершенствование». С другой стороны, в осуждении Тарасом современной ему «науки» заключен и определенный исторический подтекст. По замыслу Гоголя, герой отрицательно относится не к науке вообще, но лишь к «тогдашнему роду ученья». Это отношение героя (и автора) непосредственно связано с общим противо-католическим замыслом повести. При известном господствующем влиянии в духовных училищах Южной России в XVI и XVII веках католической «школьной» схоластики (которую Тарас называет презрительно «философией», а рассказчик оторванными «от опыта» и современности «схоластическими, грамматическими, риторическими и логическими тонкостями») пренебрежение Бульбы к школьной выучке его сыновей указывает на понимание относительной ценности подобных «тонкостей», а не на недостаток «образованности». ] и советовал, как мы уже видели, детям вовсе не заниматься ею. С этого времени Остап начал с необыкновенным старанием сидеть за скучною книгою и скоро стал наряду с лучшими. Тогдашний род учения страшно расходился с образом жизни: эти схоластические, грамматические, риторические и логические тонкости решительно не прикасались ко времени, никогда не применялись и не повторялись в жизни. Учившиеся им ни к чему не могли привязать своих познаний, хотя бы даже менее схоластических. Самые тогдашние ученые более других были невежды, потому что вовсе были удалены от опыта. Притом же это республиканское устройство бурсы, это ужасное множество молодых, дюжих, здоровых людей – все это должно было им внушить деятельность совершенно вне их учебного занятия.