В тине адвокатуры

– Это было бы крайне бестактно. Свадьба до истечении года со дня смерти отца! На сестру я имею влияние… – вспыхнула княжна.

Гиршфельд проницательно посмотрел на нее.

– Ты недовольна выбором сестры?

Она вскинула на него глаза, горевшие зеленым огнем.

– Какое мне дело до ее выбора! – запальчиво произнесла она. – Но все-таки было бы лучше, если бы эта свадьба не состоялась никогда.

– Почему?

– У меня есть на это свои причины, я их, конечно, объясню тебе. Теперь же поверь мне на слово, что они основательны.

– Верю.

– Но сделать это будет трудно.

– Не труднее того, что уже сделано. Если ты говоришь, что нужно, чтобы свадьбы этой не было – ее и не будет.

– Ты говоришь так уверенно.

– Имею на это тоже свои причины и тоже, конечно, объясню их тебе. Поверь мне теперь тоже на слово.

– Верю.

– Господин Шатов мужем моей сестры не будет! – с расстановкой, как бы про себя, добавила она.

– Однако, прощай, – заметил он, – на нас могут обратить внимание, да и поезд уже пришел.

Московский поезд на самом деле в это время остановился у платформы.

– Понаблюдай за оставшимися деньгами и имуществом, – проговорил Николай Леопольдович.

– Не беспокойся, знаю сама, не маленькая… – бросила ему Маргарита Дмитриевна.

Они расстались.

XXXIII

В кабинете

Николай Леопольдович, приехав в усадьбу, застал там Августа Карловича Голь, только что, впрочем, перед ним прибывшего.

В усадьбе все были на ногах, все волновались.

Многие из дворни по собственной инициативе объездили соседних помещиков, но вернулись, убедившись, что князя Александра Павловича не видали нигде.

Относительно спокойной была одна Зинаида Павловна, беседовавшая в своей гостиной с доктором.

Она присоединилась к мнению, высказанному Стешей, и тревожно поджидала Гиршфельда, уверенная, что кроме него никто не в состоянии дать разумного совета.

Тут же сидел притихший князь Владимир.

Его детское сердце инстинктивно чуяло правду в толках прислуги, что с князем не ладно.

Прислуга и дворня были убеждены, что стряслось несчастье.

Недавнее появление старого князя на его скамейке подтверждало в их глазах его неизбежность.

Маленькому князю было страшно.

Это происходило не от опасения, что что-нибудь случилось с отцом.

Последний был суров, резок и ребенок не любил его.

Ему было как-то беспричинно страшно.

Тяжесть всей атмосферы усадьбы предвещала недоброе.