В тине адвокатуры

 – Студент, а какая выдержка; кажется, даже из жидков, а какие манеры…

Княгиня, только что спустившаяся сверху, где да антресолях находились ее апартаменты, пила, по обыкновению, чай в угловой голубой гостиной. Чай был сервирован роскошно: серебряный самовар, такие же поднос, чайник, сухарница, полоскательная чашка и японский сервиз красиво выделялись на белоснежной скатерти. Сама княгиня в белом, шитом утреннем платье полулежала на кушетке с папиросой в руке.

Атмосфера комнаты насыщена смесью запахов духов и мариланду.

Увидя Николая Леопольдовича вместе с сыном, княгиня бросила на последнего удивленный взгляд но, заметив особенно серьезное выражение лица Гиршфельда, быстро сообразила, что верно так нужно, и приветливо поздоровалась с ним.

Володя бросился здороваться с матерью.

– Как доехали?

– Прекрасно, ваше сиятельство, экипаж так покоен, лошади превосходные и я не заметил, как очутился в этом земном раю, как, по справедливости, можно назвать вашу усадьбу.

– Познакомились? – кивнула она в сторону сына, гладя его по голове.

– Даже подружились.

– Занятия начнете, конечно, завтра, сегодня вам надо отдохнуть с дороги.

– Как прикажете.

– Не хотите ли чаю?

– Merci, я только что позавтракал, – отказался он и встал.

– До свиданья, за обедом! – проговорила она, подавая ему руку.

Тот почтительно пожал ее и, взяв за руку Володю, направился снова в столовую.

– Явились? – весело встретил его князь, кончивший свой обед.

– Имея честь представиться и получить разрешение начать занятия завтра…

– Ну, конечно, завтра, куда же сегодня… прямо с дороги… А вот, если не устали, пройдемтесь со мной, стариком, я покажу вам дом, сад, оранжереи, все хозяйство…

– С большим удовольствием, – согласился Николай Леопольдович.

Окончив обед, князь повел его в свой кабинет, взял фуражку, затем спустился с ним вниз, зашел к нему посмотреть как он устроился, и дать ему возможность взять шляпу. Заметив неприбранную на полу веревку, распушил находившегося тут Петра, при чем ударил его для вразумления арапником.

– Нельзя не бить, такой уж народ! – сообщил при этом, как бы в объяснение, князь Николаю Леопольдовичу.