В действующей армии

Этим объясняется и зверство их над нашими ранеными и даже пленными солдатами, факты которого констатированы официальными актами и не могут быть отнесены к плодам досужей фантазии корреспондентов.

Быть или не быть?

Этот вопрос читается между строк всех японских сообщений и приказов по армии.

Один из этих приказов говорит, что «лучше смерть, нежели плен», что «плен позор, а смерть слава».

Оттого-то японцы предпочитают сделать над собой «харакири», т. е. распороть себе живот или же разбить себе голову о камень, нежели отдаться в плен.

По словам пленных японцев, возвращение на родину для них немыслимо.

Там их ожидает смертная казнь.

Тяжело положение и их семейств в Японии – их окружает общее презрение.

При таких условиях понятно то остервенение, с которым они дерутся, не обращая внимания на потери в людях, лишь бы добиться хотя временного успеха.

И пока что они добиваются его страшно дорогою ценою.

Это борьба отчаяния!

Нетрудно предвидеть, каков будет конец её.

Гамлетовский вопрос Японии разрешится отрицательно.

Это единственный исход войны в более или менее отдалённом будущем.

Рано!..[1 - Напечатано в N 17 «Вестника Маньчжурской Армии».]

Японец ликует, гордится успехом

«На русских навёл де я страх!»

Но эхо на это презрительным смехом

Ему отвечает в горах:

«Постой, желтолицый, не очень ли рано

Победу ты видишь в мечтах?

Забрался в средину ты русского стана,

Забыв о своих островках!»

То эхо невольно смущает японца,

Назад оглянулся со страхом в очах

И видит «страну восходящего солнца»

В кровавых и мрачных лучах.

Над ней надвигается туча за тучей,

И слышится грома раскат:

То – медленный, верный, как буря могучий,

Шаг русских «железных солдат».

Им вторят, как эхо, плеск волн океана

И клики победы на русских судах,

И шепчет японец: «действительно рано!»

«Банзай» замирает на робких устах…

    Ляоян, 2 июля, Н. Э. Гейнце

I. От Петербурга до Москвы

Казалось бы, что писать отъехав всего шестьсот с чем-то вёрст от Петербурга до Москвы, употребив на эту поездку менее полусуток, добрые три четверти которых посвящено было сну.

Однако мне посчастливилось.

Первое, что мне бросилось в глаза в вагоне – это стоявший на сетке чемодан одного из моих vis-a-vis – в купе мы ехали втроём.

Изящно сделанный, плоский, жёлтой кожи чемодан, с висевшей у замка таблеткой, на которой напечатано «The Miyako. Hotel Kyoto. Japan».