Коронованный рыцарь

Петербург понимал деятельность своего нового государя и благословлял его, но разъехавшиеся по России удаленные от двора вельможи, выгнанные со службы казнокрады громко жаловались и находили доверчивых слушателей.

Вот каковы бывают зачастую причины исторической лжи.

На Виктора Павловича Оленина все эти россказни тоже произвели тяжелое впечатление.

Ему стала рисоваться судьба, постигшая вызванного пред лицо грозного государя Владимира Сергеевича Похвиснева.

Он был весь мыслями с семьей последнего, среди которой была обожаемая им девушка.

«Зинаида так любит отца! Это положительно убьет ее!» – проносились в его голове мысли.

Что «это»? – он не отдавал себе ясного отчета.

Под гнетом таких дум он гнал ямщиков, и только при въезде в Петербург, когда у заставы его начали спрашивать о звании, имени, фамилии и месте остановки, Оленин вспомнил, что ему негде остановиться.

Находясь постоянно в разъездах, он не обзавелся частной квартирой и жил на биваках в Измайловском полку, а с исключением из службы остался без определенного места жительства.

Расстроенный и сосредоточенный на одной мысли, что сталось с Похвисневыми, Виктор Павлович стал было сперва в тупик от последнего вопроса и лишь после некоторого размышления вспомнил, что его дядя по матери, Иван Сергеевич Дмитриевский, недавно писал ему в Москву и что даже у него есть к нему дело.

В письме он уведомлял его, что вернулся из-за границы и просил, в случае приезда в Петербург, остановиться у него.

Петрович был слуга – друг Дмитревского, знавший Виктора Павловича с малолетства.

Напрягши свою память, Оленин вспомнил новый адрес Ивана Сергеевича, сказал его чиновнику и приказал ямщику ехать на Большую Морскую.

Мы видели, что он не застал дома дяди и по смущенному лицу Петровича догадался, что и над его барином, хотя последний был в отставке, стряслась беда, быть может, не хуже, чем над Похвисневым.

По моргающим глазам слуги, из которых готовы были брызнуть слезы, Виктор Павлович увидал, что дело может быть очень серьезно, и хотя старался утешить Петровича, но чувствовал, что на него самого нападает тревожное волнение.

Последнее стало усиливаться, когда наступил уже вечер, а Иван Сергеевич домой не возвращался.

Виктор Павлович, в угоду Петровичу, сел за накрытый в два прибора стол, но почти не дотрагивался до подаваемых кушаний.