Граф Феникс. Калиостро

] мудрецов протянули руку и положили сие послание в вашей ложе в сей смертной урне! Читайте, капитул и мастер, читайте! Познайте, что вы потеряли: великое откровение явилось бы к вам, и некое бесчисленное сокровище злата, перлов, драгоценных камней, которое около вас, было бы вам передано, но вы не захотели сами.

И теперь слушайте, капитул и мастер! Вы не увидите предопределенного того мужа, пока не раскаетесь чистосердечно и не умолите нас, Великого Кофту, вас простить! Ей-ей! Истинно так. И еще слушай, наместный мастер VIII провинции, за дерзкие слова против нашего посла ты скоро будешь наказан! И слушай ты, отец болящего младенца, только силы нашего посла могут исцелить его! И слушай ты, называющий себя врачом, Великому Кофте известно, что совершено тобой в левом павильоне, в Голубой комнате в полночь при трех яблоках и ананасе! Трепещи обличения, невежда, именующий себя врачом!

Дано на Востоке всех Востоков, в Медине, в Мемфисе и Иерусалиме, при гробах Магомета, Хирама и Христа…»

Внизу стояла странная печать, разделенная на четыре части крестом с греческими буквами на концах… В каждой части имелись мистические изображения: змея, пронзенная стрелой, павлин с жезлом, ягненок с крестом, еврейская буква «альф».

В столовой ложе

Если послание Великого Кофты, по мнению писавшего, должно было окончательно убедить капитул в могуществе Калиостро, то это было совершенно ошибочное предположение. Прежде всего слушателей, превосходно владевших французским языком, поразили синтаксические ошибки послания, а Елагина, его читавшего, орфографические.

Потом всех возмутил напыщенный и оскорбительный тон послания и особенно обращение во втором лице к Елагину и Голицыну в конце его. Впечатление, произведенное опытами некромантии, было испорчено.

– Шарлатанство! – решительно сказал Куракин.

– И кто сей Кофта, пишущий единовременно из Медины, Мемфиса и Иерусалима? – вопросил Строганов.

– Но как очутилось послание в гробу? – спросил Гагарин.

– Он сам написал его предварительно, а во время темноты и общего смущения сунул в гроб, – решительно заявил Елагин.

 – Я узнаю харчевенный его слог. И опять прихожу к заключению, что он из поваров, как и мои рыцари Розе-Круп! В высшей степени нагло играть с нами такие штучки и потом еще обращаться столь дерзким тоном ко мне, великому наместнику, мастеру, статс-секретарю, сенатору и кавалеру!

– Тон письма подлинно и шарлатанский и дерзкий. К тому же оно безграмотное, – решил и Строганов.