Крутень

Стрельнув глазами на вошедшего Рогозина, Клим прервался, прокашлялся и снова продолжил свою речь:

– Как я и говорил, партия не для того нам власть доверила, что бы мы пятились к старой жизни и снова шли на поклон кулацкому элементу. Вот товарищ Рогозин призывает объединяться в коммуну, а я предлагаю обождать с этим делом.

– Тогда что ты предлагаешь? Ждать когда передохнем все? – раздался голос Николая Губина, такого же фронтовика, как и Фёдор, – ни в волости не шевелятся, ни мы родить не можем.

– Поймите меня правильно. Я не за то, что бы сидеть и ждать. Я, товарищи, предлагаю пока, объединится дворами. Семьи по две – три. Тогда легче будет землю обработать. Объединения такие будут добровольные, как временная мера. Решайте, товарищи, – Клим сел.

Актив сначала молчал, обдумывая предложение председателя. Потом все враз заговорили, не обращая внимания, друг на друга, обращаясь при этом почему-то не к Новожилову, а к Фёдору.

– Это как так, у меня четверо мужиков, а у Пантелея, к примеру, двое. Выходит, что я его обрабатывать буду?

– Лошадей мало, а кормов, так ещё меньше. Скотина раньше нас копыта отбросит.

– Коммуну давай. Наобещали, а сами в кусты. Земли надавали, а чего с ней делать, не придумали. У меня дети зимой от голода пухнут, год-то снова неурожайный идет. У кого было, что в землю внести, ещё ничего, а у нас колос от колоса не докричится.

Долго совещались в сельсовете, до поздней ночи, но так ни до чего и не договорились. Разошлись злые и недовольные. Рогозин с Новожиловым задержались и вышли последними. Клим запер двери, и они не торопясь направились домой. Жили через дом друг от друга, почти по соседству, так что часто возвращались вместе.

– Не сознательные у нас ещё крестьяне, Фёдор, – сказал Клим, – кто в лес, кто по дрова. Никакого единства нет.

– А куда же им ещё смотреть, всю жизнь так жили. Ты думаешь, если царя скинули, то и в головах сразу просветлело? Нет, председатель, все….

– Фёдор, сзади! – неожиданно крикнул Клим и, дёрнув за руку Рогозина, повалил его на тропку.

Над ними, тяжело рассекая воздух, пролетел здоровенный кол, а следом гирька с развевающейся верёвкой.