Публичное одиночество

Мне безмерна дорога и живая жизнь, запечатленная в стихах Пушкина. Только искусство может вместить это единое для всех мироощущение и, вобрав его, как губка, пронести через время.

А то, что мне интеллектуально недоступно, того я просто не понимаю, а значит, мне это неинтересно.

Вот на выставке Малевича смотрю его «Автопортрет» – мне очень нравится, смотрю его «Красную конницу» – и думаю, как живописно, как нагло, как красиво. А потом смотрю «Черный квадрат» или «Круг», а внизу написано двенадцать страниц объяснения, я даже не могу дочитать его до конца.

Чужой интеллектуализм мне неинтересен. Я не любознательный человек. Мне скучно докапываться до причин. Если для того, чтобы понять, мне нужно поверить, что это чудо, я с большей радостью приму это как чудо, как божественное, нежели когда мне покажут формулу, которая объяснит, как это сделано.

Маленький художник XIX века с пейзажиком 15х17 сантиметров мне лично дает намного больше эмоций, памяти чувства, чем огромное полотно того же Иванова.

А вне эмоций для меня все кончается. (II, 19)

ИСЛАМ

(1998)

Я убежден, что православие – основа нашей страны. Потому что здесь большинство исповедует православие.

Но однажды под Нижним Новгородом я попал в татарское село. Березы, поля и… мечеть.

Для меня мечеть – это белое солнце пустыни: пески, дуваны, старики сидят.

И все! У меня вопрос был снят навсегда. Если для людей, исповедующих ислам, этот пейзаж – родной, и эта речка, эта рыбка, эта береза и это поле – то, в чем они выросли, как же я могу считать, что эти люди «не вписываются в мой пейзаж»?!

Вписываются, и запросто, потому что они – мои братья.

Это нужно принципиально понять… (I, 70)

(2010)

Мне намного проще говорить с ярым мусульманином, чем с безбожником.

Ты посмотри, как ислам защищает своих! Одна карикатурка на Мухаммеда – и человека закошмарили так, что он на улицу боится выйти. Я сейчас не говорю, что это хорошо. Я говорю о том, что они защищают то, что для них свято.