Последний день лета

 – А почему Танаис был разрушен? Вы же сами сказали, что это был большой город; наверное, его хорошо защищали, и как так получилось, что…

А вот это, подумал Аркаша, действительно интересный вопрос.

– Потому что варвары разрушали города, Ровно! – рявкнула Ольга Васильевна. – Вопросов больше нет?

Надо будет спросить у папы, решил Пух. Если, конечно, тот сможет оторваться от бесконечного мутного съезда народных депутатов по телевизору. И интеллигентных, но всё равно достаточно злобных проклятий в адрес Ельцина.

Аркаша аккуратно повернулся вполоборота к Новенькому, который пересел со своего обычного места на галерке поближе к своему неудавшемуся спасителю.

– Степ, – прошипел Пух. – Как с директрисой прошло?

– Нормально.

Новенький выглядел помятым и грязным, но он всегда выглядел помятым и грязным, – сегодня, правда, облик дополняли распухшая губа и небольшой черный синяк под глазом (Питон осматривал всё это с огромным интересом, не переставая возбужденно втягивать в нос сопли).

– Насколько нормально? – не унимался Пух.

– Соседка ей сама сказала. Записка не понадобилась.

– Значит, всё в порядке?

– Петренко! Худородов! – окрысилась историчка.

– Ладно, потом, – Пух поспешно уставился на доску.

Ольга Васильевна продолжила свой монолог о богатом городе, стертом с лица земли дикими ордами; Аркаша знал, что примерно так выглядела вся античная, да и значительная часть современной истории. То, что Танаис находился в нескольких десятках километров от места, где они сейчас сидели, большой роли не играло – древняя трагедия оставалась древней трагедией, и никак не хотела восприниматься иначе. Класс скучал и тихо занимался своими делами.

На перемене Пух догнал Новенького, всё еще пребывающего в зомбиобразном ступоре – дрожащие губы, бледное лицо, покрасневшие глаза, начинающий бледнеть синяк.

– Степа, подожди!

Новенький что-то пробормотал, продолжая смотреть в пространство перед собой.

– Че, гомики, поссорились? – заорал через всю рекреацию Питон, на которого снова никто не обратил внимания.

Пух был очень упрямым мальчиком. Несмотря на отмороженность Новенького, отступаться он был не намерен.