Последний день лета

Гопники либо не замечали его, либо отводили глаза; в последние месяцы он и сам осознавал себя пустотой, способной затянуть любого неосторожного прохожего.

Сегодня что-то изменилось.

Степа сунул руку в карман, потрогал Бычихину записку и решил убежать, не вступая в диалог. Если бы Пух был рядом, он бы с уверенностью, основанной на многолетнем опыте, заявил: это – самая большая ошибка, которую может совершить жертва гоп-стопа.

Степа побежал.

Сися по-совиному заухал, а Бурый взревел в почти непритворной ярости.

– Стоять, сука! Я тебя после школы по-любому выловлю!

Как опять же мог бы подтвердить Пух, эта перспектива была вполне реальной. Новенький не останавливался. Неожиданно тональность гопнических воплей за его спиной поменялась.

– Э, Сисян, это че за хуйня?

– Лови, еб твою, улетит!

Сердце Новенького пропустило удар. Нет! Нет-нет-нет-нет. Только не это. Пожалуйста, только не это. Он не осознал, что кричит эти слова вслух.

Он всё интерпретировал правильно. Бурый неловко присел и схватил записку, несомую по асфальту теплым ветерком, – Новенький выронил ее в процессе бегства. Сися нетерпеливо выхватил бумажку из рук приятеля, развернул ее и зашевелил губами. Степа рванул обратно, задыхаясь и крича:

– Отдай! Это не твое!

– Теперь – мое, – спокойно ответил Сися и ударил его кулаком в челюсть.

– Че там, че там? – подпрыгивал Бурый, не глядя на Степана.

Новенький замер, обхватив ладонями лицо; из-под его пальцев зазмеилась струйка крови.

– Да хуй знает, не пойму, – ответил Сися. – По ходу, шпора какая-то, непонятно написано.

– Отдай! Это мое! – брызги крови летели со Степиной разбитой губы. Он попытался вырвать записку, но Сися среагировал быстрее и пнул Новенького в колено, заставив с воем рухнуть на асфальт.

– На?, глянь, – Сися передал бумажку Бурому.

Тот схватил записку и прищурился.

– Не, братан, тут не шпора. «Прошу принять во внимание в порядке личного одолжения… В связи с семейными обстоятельствами…» Нихуя себе!

– Че там? – рявкнул Сися.

– Суки, – прошипел Степан с земли. – Ненавижу! Ненавижу!..

Из арки Немецкого дома вышел немолодой жилистый мужчина в кепке; в руках он нес пустой трехлитровый баллон – очевидно, несмотря на ранний час, шел покупать пиво на розлив.