Последний день лета

Неофициальное прозвище Ольги Валерьевны было самой страшной коллективной тайной 43-й школы – хотя и никакой на самом деле не тайной; Валерьевна не давала спуску ни детям, ни другим учителям, ни даже теткам, работавшим в школьной столовой.

В следующую секунду одновременно произошло сразу несколько событий.

Блондинка Аллочка, которую имел в виду Питон в своей записке, выпучила глаза на Новенького, ни разу с ней даже не поздоровавшегося, и злобно прошипела что-то себе под нос (Аллочка прекрасно помнила «важное правило поведения на уроке»).

Пух (мысленно) грязно выругался – на помощь пришел лексикон Сиси и Бурого.

Крюгер хихикнул.

Питон восторженно ахнул.

Ольга Валерьевна хлестнула Новенького ладонью по лицу.

После этого класс погрузился в ошалелую тишину. «Охуеть», – подумал Питон, в груди которого трепетала целая стая маленьких птичек, готовых вот-вот превратиться в горсть перьев, внутренностей и раздавленных косточек. Забыв втянуть соплю, он подался вперед и, не моргая, уставился на Степана, ожидая его реакции.

Реакции не было. Новенький смотрел сквозь взбешенную химичку, не обращая внимания на расплывающееся по щеке красное пятно. Питон забеспокоился – шутка на глазах переставала быть смешной. Притырок должен был зарыдать, или забиться в истерике, или как-нибудь огрызнуться, вызвав еще большее бешенство Гитлера, – но ничего из этого не происходило.

Судя по всему, чего-то подобного ждала и сама Ольга Валерьевна. Она постояла еще несколько секунд, буравя Степана ненавидящим взглядом, после чего сквозь стиснутые зубы сказала:

– Выйди из класса, Петренко.

На этих словах Новенький сломался. На его лице и шее выступил нездоровый малиновый румянец; Степан затрясся, а полное безразличие в его глазах сменилось… Питон не мог понять, чем. Чем-то, прямо противоположным безразличию.

– Ольга Валерьевна, я… Я не… – Новенький не мог связать двух слов.

– Чтобы. Без. Родителей. В школе. Не. Появлялся, – повторила химичка, чеканя каждое слово.

Губы Новенького задрожали. Питон, жадно наблюдавший за метаморфозой придурка, облизывал губы и ерзал на стуле – он безошибочно определял момент, когда умирает часть чьей-то души. Это было идеальным финалом по-настоящему удачной шутки! Лучшего нельзя было и желать!

– Пошел вон! – взревела Ольга Валерьевна.

Давясь слезами, Новенький схватил свой полиэтиленовый пакет, сгреб туда с парты тетрадь и учебник, уронил ручку и выбежал из класса.