Это было в войну…

В ушах еще стоял гул от взрывов, ноги были ватными, сердце бешено колотилось, но облегчение уже разливалось по всему телу: «Мы живы! Живы…»

– Слава тебе, Господи! – возблагодарила Бога Неонилла и перекрестилась.

Подумав, что железнодорожный путь гарантированно приведет их к следующей станции, она решила вернуться обратно к насыпи, но идти не по путям, а внизу, по ложбинке, тянущейся параллельно насыпи, откуда, в случае опасности, можно было в любой момент скрыться в кустах лесополосы.

Дождей давно не было, трава высохла и слежалась, земля отвердела, и потому в ложбинке идти было легко.

* * *

Шли они так с внучкой несколько часов, время от времени останавливаясь передохнуть. Наточка держалась молодцом, не капризничала и на усталость не жаловалась, хотя была еще совсем кроха – всего-то четыре годика.

Солнце уже изрядно палило, и, несмотря на то, что шли они по затененной насыпью низинке, Неонилле было жарко и маетно, что уж говорить о ребенке! Поэтому женщине приходилось брать внучку на руки и нести, сколько хватало сил, чтобы та успевала передохнуть.

Когда солнце достигло зенита и стало уже невыносимо жарко, Неонилла решила, что пора переждать зной и поесть. Она достала из чемодана свою толстую вязаную кофту, постелила ее под ближайшим кустом, создававшим ажурную имитацию тени, и усадила на нее внучку.

В чемодане среди вещей были припасены фляжка с водой, буханка хлеба и квадратик сала, который ей удалось выменять на последней станции на свои парадные туфли.

Вытащив из плотного кожаного чехольчика скальпель, вывезенный из Ленинграда, Неонилла нарезала сало тоненькими, почти прозрачными пластинками и положила их на такие же тоненькие, гнущиеся в руках ломтики хлеба.

Скальпель ей достался от сына Владимира, учившегося на хирурга, а теперь воевавшего на Ленинградском фронте. Острое лезвие скальпеля не раз помогало ей в блокадном Ленинграде разрезать липкий и вязкий, как глина, стодвадцатипятиграммовый суточный кусочек хлеба[1 - В блокадном хлебе муки было чуть больше половины, остальное составляли практически несъедобные примеси.

Так в сентябре 1941?го хлеб готовили еще из смеси ржаной, овсяной, ячменной, соевой и солодовой муки, но затем к этой смеси стали добавлять льняной и хлопковый жмых (отходы маслобойного производства – семечки, раздавленные вместе с кожурой), обойную пыль, мучную сметку, вытряски из мешков кукурузной и ржаной муки, а с 1942 года – и пищевую гидроцеллюлозу для придания дополнительного объема.