Прелестник

В том-то и дело, что недолго. Эвридика сошла в царство теней совсем молодой. Может, у них была всего лишь одна брачная ночь, кто знает? Главное в том, что они любили друг друга.

– И ничего нельзя изменить?

– В этом и суть. Ну что ж, осталось написать текст, придумать костюмы и декорации, подобрать музыку – и можно репетировать. И не забудьте найти Прозерпину, – сказал он уже Люсьену.

* * *

А вечером, когда Мари уже убирала пяльцы, в боковую дверь постучали. Мари подошла и открыла ее. На пороге – Луи.

– Ты не спишь? – спросил он тихо.

– Нет.

– Надо поговорить, – сказал маркиз и вернулся в свою комнату.

Мари вошла к нему. У Луи на столе горели две свечи, лежало несколько листков бумаги и перо. Маркиз сидел в кресле, устремив взгляд на девушку, и внезапно спросил:

– Интересно знать, а ты хоть немного думала о моем позавчерашнем предложении?

Мари даже перепугалась.

– Отвечай, – потребовал он с невероятной строгостью.

– Мне кажется, сударь, я вполне ясно изложила вам мое мнение.

– Прекрасно, я не сомневался, что услышу именно то, что услышал, – улыбаясь, спокойно произнес он, становясь опять ангелом, и Мари осталась в недоумении.

Луи не дал ей опомниться и радостно сообщил:

– А я пытаюсь написать первую сцену.

– Помилуйте, уже так поздно.

– Ну и что.

– Немного.

– Послушай, дорогая, ты не можешь быть такой «замороженной», – Луи порывисто поднялся и подошел ближе. – Ты хоть чуть-чуть представляешь себя на сцене?

– Если честно, нет.

– А надо представить. Что ты будешь делать, что говорить… Короче, ты должна войти в образ.

– Прямо сейчас? – невозмутимо спросила она.

– Да когда угодно, милая. Ты прелесть. А что же ты наденешь на себя?

– Я думаю, это не главный вопрос.

– Но весьма существенный…и, кроме того, эта прическа не пойдет. В первой сцене мы уберем твои волосы на древний манер, а потом… а ну-ка распусти их.

Мари совсем растерялась, сбитая с толку такой активностью Луи.

– Ну же, чего ты боишься?

Она медленно распустила свою косу, в волнении глядя на Луи. Он обошел вокруг девушки и, остановившись, на свое усмотрение поправил несколько прядей.

– Теперь хорошо, – довольно сказал он, – очень хорошо.