Очарованный край

Ей нравилась розовая пижама с сердечками и мишками и ощущение мягкой фланели на коже.

В комнате у нее тоже было много розового и всегда идеальный порядок, хотя в других местах Люба могла швырять свои вещи где попало.

Сквозь приоткрытые веки девушке показалось что это не совсем ее комната. Бывает такое ощущение, когда приедешь поздно вечером, заселишься в гостиницу, а наутро не сразу понимаешь, где оказалась.

Люба огляделась внимательнее – это совершенно точно была не гостиница. Девушка лежала на узкой и короткой кровати, ограниченной с двух сторон высокими деревянными спинками.

«Это же шоу», – вспомнила прима. – «Наверняка везде камеры понатыканы».

Она поспешно натянула одеяло до подбородка. Под руку попался край, расшитый крестиком и украшенный кружевом. Люба хмыкнула, что должно было означать удовлетворение.

«Но все равно, не комната, а какой-то угол!»

С одной стороны печка, еще теплая, с другой – бревенчатая стена.

«Все-таки придется жить с ними в одном доме, я же просила!» – настроение у Любы сразу испортилось. В этом случае мог помочь только горячий душ.

Своей удобной одежды прима нигде не нашла. Только на спинке кровати висела бесформенная рубаха и красный сарафан. Однако, перетянутый на талии поясом, он оказался вполне сносным. Люба уверенно отдернула занавеску.

При свете, едва проникавшем через подслеповатые оконца, дом казался еще меньше, чем вечером. Низкий потолок придавливал к полу. А пол неровный, из корявых досок, так и грозился наградить занозами.

Навстречу Любе из-за стола поднялась маман и расставила руки для объятий, словно не видела дорогую доченьку целую вечность. Сан Саныч, одетый для улицы, уже собиравшийся выходить в сени, поспешно развернулся и отвесил поклон в пояс.

– Hyvi? huomne?ta*! – повторял он, так и не разгибаясь.

Люба, не зная как реагировать, тоже коротко кивнула.

– Где здесь уборная? – спросила она шепотом у маман, которая все еще пыталась ее облобызать.

– Доченька, – после некоторого молчания ответила та, – уборы твои золотые, да серебряные, жемчуга твои блестящие, застежки плетеные – все в ларце моем хранится, надежно запертое.

Люба аж поперхнулась и выпучила на мать глаза:

– Кто тебе такой текст кривой написал! Я же не про это.