Дорога домой

И вообще, буквально в двадцати метрах от нас дрыхнет моя младшая сестра! Пока еще дрыхнет… Что, если она сейчас проснется и застукает нас за этим делом?!

И словно отзываясь на мои мысли, со стороны нашей стоянки раздалось протяжное завывание:

– Елочка, елка, лесной аромат.

Сплю на иголочках, тря-ля-ля-ля!

Н-да… с пением в нашей семье всегда были проблемы. А если еще и голос ломать, как это делает Стаська, то какофония звуков выходит такая, что хоть вешайся.

Фауст, по всей видимости, был того же мнения.

– Напомни мне придушить ее, когда выберемся из леса.

Ну, желание Фауста прибить мою младшенькую было вполне понятно. У меня и самой такое частенько проскакивало. Смущало другое:

– А почему когда выберемся из леса?

– Потому что, пока мы в лесу, есть шанс, что она сама напорется на что-нибудь несовместимое с жизнью. Не хочется марать руки, знаешь ли… – с серьезной миной на лице поведал феникс.

Я от такого заявления малость офигела. И видимо, взгляд мой оказался очень выразительным, потому что феникс тут же весело усмехнулся и добавил:

– Да шучу, я. Не смотри на меня так.

Ничего себе, нормальные у него шуточки… Я ведь за такое и надавать могла. По морде.

– Эй, вы где? Мы есть седня будем? – меж тем гораздо ближе, чем прежде, раздался Стаськин голос.

Ой, кажется, кое-кто встал и направляется к нам.

Фауста с меня будто ветром сдуло. Блондин вскочил на ноги и помог мне подняться.

– А чего вы тут делаете? – спросила мелкая, переводя заинтересованный взгляд с меня на Фауста и обратно.

– Тренируемся, – за нас двоих ответил блондин и поднял с земли брошенное древко.

– О, значит, Лу уже выздоровела? А то вчера весь день трупаком валялась, – хмыкнула мелкая.

– Какой… – не сразу смекнула я, а потом вспомнила – феникс же яд отсасывал! Провела рукой по шее и обнаружила там все ту же повязку.

– Кстати, надо проверить, не воспалилась ли… – спохватился Фауст и, вновь отшвырнув палку, двинулся ко мне.

Коснувшись шеи, принялся развязывать узелок на повязке. Ковырялся он долго. И, судя по еле слышному бормотанию, коварный узелок поддаваться не хотел и от манипуляций Фауста лишь сильнее затягивался.