Первый узбек

Необходимо передать письма, написанные иносказательным тайным языком. Пожелания здоровья и подарки передаются для сокрытия широкой военной подготовки.

– Нахли, меня радуют твои новые произведения, ты давно уже ничего не приносил. С чем это связано? Я понимаю, что вдохновение – редчайшая легкокрылая птица, урывками посещающая творческого человека. Меня огорчает, что твои касыды перестали быть яркими. Тебя не вдохновляет стареющий хан или ты скучаешь по своему другу Кулбаба? Скажи мне, я не стану сердиться, а если ты захочешь его посетить в Герате, не стану тебя удерживать.

Рядом со мной есть другие поэты, талант которых расцвёл рядом с тобой. – Как аккуратно я подвожу его к обязательному отъезду! Несмотря на то, что утром я съел совсем немного, меня жутко тошнило.

– Великий хан не рассердится на меня, что я на несколько дней уеду? Я так скучаю по вашему кукельдашу. Я люблю его и ценю его отношение ко мне. Но я не решался потревожить великого хана на пути его грандиозных свершений и гениальных замыслов! Если ваше благодеяние распространяется так далеко, что вы разрешаете мне отсутствовать некоторое время, то я по истечении недели отправлюсь в Герат.

Счастье моё от вашего благосклонного внимания не знает границ! – Но тут я согнулся в судорожном позыве к рвоте. Нахли, в ужасе вскочив на ноги, заорал дурным голосом: – Помогите, табиба к великому хану! Табиба, ради Аллаха!

Я плохо помню, как после этих воплей кабинет наполнился людьми. В первых рядах в комнату ворвался Зульфикар. Я провалился в долгое забытьё.

С того неудачного посещения Нахли и его отъезда в Герат, луна успела дважды исчезнуть с ночного небосклона и вновь народиться. Сквозь узорные клеточки панджара в окно струился уже не утренний, а дневной яркий свет, пришедший на смену стылому осеннему утру. Лёжа на курпаче с подоткнутой под поясницу подушкой я предавался горестным и невесёлым мыслям, навеваемым недомоганием, свалившим меня с ног почти две луны назад. Вот уже несколько недель я не занимаюсь государственными делами.

Изысканная пища не доставляет удовольствия, и только бессмысленное разглядывание кусочка осеннего неба позволяет надеяться на то, что я ещё жив. Недовольно ворочаясь, я раздражённо размышляю.

Сколько же можно лежать в спальне на надоевших до отвращения смятых курпачах? И я, кое-как натянув на себя халат, перебрался в кабинет. Резная хонтахта уставлена изящной посудой: на фарфоровых и стеклянных блюдах лежали оранжево-кремовые персики и красные яблоки.