Проржавленные дни. Собрание стихотворений

Осоки звонкий шелест

Качает берега.

И грязью голубеет

Расхлябанная гать.

Курятся сосны тонко

Смолистым янтарем

И перепевом звонким

Сплетаются с зарей.

Иду. Хватают травы

И стелются у ног.

Двойник мой плавит заводь

Зажегшейся волной.

«Над звоном нив моя ль тоска тоскует…»

Над звоном нив моя ль тоска тоскует,

Не мой ли голос гулкий крик подков.

Веду, веду я песенку простую,

Ношу на пальце медный ободок.

Бегу к реке девчонкою веселой,

В моих глазах не зелень ли волны?

Поют в руках некрашеные весла,

Шумят леса полдневные псалмы.

Я затерялась в золоте осеннем,

Не знаю, где пределы для меня,

Во мне душа деревьев и растений,

Моей душою травы прозвенят.

Волна и я – мы зыблемся от ветра,

Во мне и в ней разгулы вольных дней,

В нас отражаются восходы и рассветы,

Мы музыкой качаем путь луне.

«Мой голос скрипкой векам проплачет…»

Мой голос скрипкой векам проплачет,

Чуть слышной скрипкой в большом оркестре,

И скажет миру чуть-чуть иначе,

Что непорочна душа невесты,

И, может, кто-то в веках далеких

Приникнет к плачу душой влюбленной

И переложит тот отзвук в строки,

А строки снова векам уронит.

И так вот будет на веки вечно,

И не умру я с последним часом —

В пространствах странных мой путь отмечен

И голос тихий мой не напрасен.

«Остались только имена…»

Остались только имена,

И больше – ничего.

Живым усталым нам

Последний темный звон.

И долго ль будем на земле

Тащить ярмо минут,

Не находя к любимым след,

Звено ковать к звену?

Когда какой придет пророк

И разгадает дни,

И этот лучший из миров

Пойдет на смерть за ним?

Остались только имена,

И больше – ничего.

Живым усталым нам

Последний долгий звон.

«Не по хребтам сожженой Иудеи…»

Не по хребтам сожженой Иудеи

Сухих олив немотствующий хруст —

В глухих монастырях зажатые раденья,

В тоску и удаль кинувшие Русь.

Вам сохранившее от Ветхого Завета

Печать отверженных и сокровенных глаз —

А с волжских берегов степные плачут ветры,

Скрипит полей взволнованная гладь.

Громящий Судия, карающий Егова,

Под пеплом скорби гнет седых отцов —

Здесь дол и даль, слинявшая часовня,

И в каплях терна тихое лицо.