Другая сторона стены

Ведьмы убивали кота, и, кажется, обязательно черного – конечно, именно черным котам всенепременно приходится за всех отдуваться, вот ведь трагедия масти! – а потом варили его мясо. После этого осматривали кости и вот, когда находили эту особую кость в виде вилки, забирали ее. Отец говорил, ведьмы верили – а может, оно так и было – что кость эта, стоит только положить ее в рот, сделает своего хозяина невидимым. Я не спрашивала, пробовал ли отец провести этот ритуал, да и сама не стремилась даже проверить – хватало греха уже в том, что мы держали все это дома.

Но делать было нечего, раз уж отец всем этим так увлекался.

Я оказалась в неловком положении и вдруг подумала, что мне хочется просто исчезнуть или стать невидимой, а для этого не хватает этой самой ведьминской кости. Глядя на Мауриция, сонно жмурившегося и удобно расположившегося напротив меня на печи, я подумала, что он для ее добычи не подойдет – кот был серым, к тому же, котов я любила, и никогда бы не сотворила ничего подобного.

Изба, в которой разместился мой новый знакомый, была совсем не примечательной. Печь, какая-то низкая, но широкая лавка, на которой он, очевидно, спал, а теперь сидела я, в углу на столе, около лавки золотилось мягкое облако света керосиновой лампы. В другом углу, на который падал мой взор, стоял прямоугольный сундук, покрытый отрезом белой ткани, на нем стояли две сильно коптящие свечи в низких дорожных подсвечниках. Огоньки трепетали, а свечной жир скатывался и капал в потемневшие медные чаши.

Над всем этим на фоне беленой стены темнело большое католическое распятие. Я подумала, что, если бы отец увидел, где я нахожусь, он бы впал в глубокий обморок – тридцать с лишним лет назад он был одним из тех, кто подавлял первое восстание[3].

И все-таки я была там. Пока я сидела на лавке, вытянув ногу и стараясь как можно сильнее прикрыть ее юбкой, Ян Казимир принес несколько поленьев и, открыв заслонку, пару секунд задумчиво поглядел в огонь, а потом кинул поленья в печь и поправил их короткой гнутой кочергой.

Затем он встал, вытянувший во весь свой немалый рост, подняв руку, резко откинул ото лба густые волнистые волосы и улыбнулся мне:

– Ну что ж, приступим?

Я нервно кивнула, думая, что, если отец узнает, что моей ноги, пусть даже одетой в теплые зимние чулки, касались руки неизвестного мужчины – да еще и ссыльного! – его хватит удар. И всё же, выбора у меня не было, приходилось запастись терпением и ждать исхода дела.