Мальтийская цепь (сборник)

Полуоткрытые маленькие губы, когда она улыбалась, показывали два ряда ровных белых зубов.[8 - О замечательной красоте графини Скавронской сохранилось свидетельство не только г-жи Лебрен, которая в своих записках говорит, что она была «хороша, как ангел», но и других лиц, – между прочим графа Сегюра. Державин воспел ее под именем «Пирры».]

– Посмотрю я на тебя, Катюша, – начала опять няня, взглядывая на графиню и выправляя нитку, – такая ты у меня красавица, и так твоя красота пропадом пропадает – даром совсем… Ну что это – и наряды есть, вот и посейчас не разобраны стоят, и драгоценности разные, ожерелья, браслеты… все есть.

Графиня, по-прежнему улыбаясь, смотрела на старуху, слушая ее вечные сетования.

– Полно, няня, ну что я туда пойду? Зачем? – повторила она всегдашний свой ответ и, повернувшись на бок, потянула на плечо свою шубку, а затем спросила: – Что, граф еще не вернулся?

– Вернулся, вернулся, мой друг, – послышалось в ответ в дверях, и граф Павел Мартынович плавною, балансирующею походкой, на цыпочках, подлетел к жене, нагнулся и поцеловал ее розовый локоть.

– Ты где был?

– На Вилла-Реале, – заговорил граф, жестикулируя (он перенял эту привычку от итальянцев). – Ах, как там хорошо! Все новости, все сейчас узнаешь… Послушай, Катрин, когда я наконец добьюсь того, что мы поедем вместе… куда-нибудь?.

– Ты – точно вот няня, – перебила Скавронская и показала на старуху.

– Ах, няня!.. здравствуй! – обратился к ней граф.

О, donna amata! О, tu che fui dura

E la speme, cacciai di mianatura![10 - О, любимая женщина! О, ты, которая была неприступноюИ изгнала надежду из моей груди! (ит.).] —

пропел он речитативом стихи собственного сочинения для либретто одной из своих опер.

Няня при слове «dura» сердито покосилась на него и проворчала:

– Ну, уж вы всегда, ваше сиятельство!.

– Нет, кроме шуток, Катрин, – снова обратился граф к жене, – ты знаешь, я из верного источника узнал, что говорят, будто я держу взаперти… Представь себе!.. Это я-то, я!.. Ну, скажи, разве я похож на северного варвара, а? – и Скавронский рассмеялся.

Графиня продолжала лежать серьезною.

– Ах, не все ли мне равно, что говорят! – сказала она и отвернулась.