Нетелефонный разговор

Не жили как люди, и начинать нечего.

Импичмента он был достоин лишь за одно: сдавал друзей, одного за другим, с постоянством маньяка. «Вам нужны потрясения, а мне нужна великая Россия!» – помнил.

Я не был президентом, но нет, Борис Николаевич, друзей сдавать нельзя. Ни при каких обстоятельствах. А за другое пусть вас другие судят.

Но! Никого не убил. Никого не арестовал. Не преследовал за критику его, Ельцина, а ведь рука неслабая! Не закрыл ни одной газеты. Не навесил на себя ни одной награды.

Прощайте, Борис Николаевич, да простит вам Бог все ваши прегрешения. Они и так померкнут перед лицом вашего подвига во имя России.

Таганрог

В белом цирке

Бывшем Труцци,

В Таганроге,

Львы летали

Над ареной деревянной,

И летали над ареной

Полубоги –

Шесть Донато –

Над землей

Обетованной.

А под осень,

В довершение сезона,

От болельщиков

Разламывалась касса,

И арбитры объявляли

Чемпиона,

Мирового чемпиона

Тур де браса.

Был он в маске,

Положивший на лопатки

Усачей из атлетического

Клуба!

Он отряхивал ладони

После схватки,

В прорезь маски улыбаясь

Белозубо.

И пропали все актеры

И актерки,

Гладиаторы усы поопустили!

И сижу я до сих пор

На той галерке,

До сих пор мои ладошки

Не остыли.

Таганрог, Таганрог, вечный город вечного детства! По твоим улицам вот уже шестьдесят лет я не ходил, не судьба. Но ты всегда жил и живешь во мне цветением своих сиреней и абрикосов (жердели – называлось это на местном жаргоне), ночными голосами пароходов у причальной стенки, выщербленными ступенями Каменной лестницы. Это – с той стороны моря, а с нашей – высоким обрывом с домиком Дурова и пляжем. И живописной стайкой американских людей, мужчин и женщин, в разноцветных шерстяных трусах и купальниках, на пляже.

Пляж! Прервусь, чтобы вспомнить, сколько чудес произошло на твоем золотом песке. Это ныряние с мостика в неглубокую воду Азовского моря. Это первая девочка, увиденная как девочка, в мокром облегающем купальнике, – заметил, где другая! И еще, и еще. Вот как в этом стихотворении.