Верность слову

Дмитрий Михайлович приподнялся на локте и повернулся в сторону соседа.

– У меня на фронте был товарищ, грузин. Так он в таких случаях всегда говорил: «Живи, кому мешаешь?!»

– Это-то правильно, только не хочется всё же быть обузой никому.

– Так ты и не будь ею! Всё от нас зависит, если здоровье позволяет. А его вон в каких шикарных условиях нам подправляют!

Он откинулся на подушку и закрыл глаза. Вспомнился медсанбат.

Медсанбат. Сквозные операции потоком. Двухдневное лежание на полу какого-то особняка без стёкол, обогреваемого маленькой печкой, какую обычно устанавливают в теплушках.

Эвакуация в госпиталь №5473 в город Заверцы. Вечер спустился над землёй, когда два грузовика «Шевроле», гружёные ранеными, подошли к сортировке госпиталя. Голые ноги, отсутствие брюк – итог раздевания в медсанбате… Холодно.

Лежим три человека на дне открытого кузова, а выше нас на носилках, установленных на поперечные палки, – ещё шестеро: по три в два ряда. Лежим, громко ругая администрацию, поочерёдно посасывая трубочку, бесперебойно набиваемую отвратительным эрзац-табаком.

Лежим минут двадцать. Холод, донимающий наполовину раздетое и обескровленное тело, заставляет развернуться, несмотря на боль в ногах.

Окликнув проходящего мимо солдата, попросил его занести меня в палатку, из которой доносился говор, а из трубы, выходящей наружу, шёл дым. Там – печь, там тепло…

Въехал в палатку сидя верхом на рослом санитаре.

– Тю, Димка! Ты где такого «скакуна» отхватил? – на меня, широко улыбаясь, смотрел сидящий у буржуйки Витька.

– А сам-то ты откуда свалился? – спросил я, мостясь рядом с ним. – Я что-то не видел, чтоб тебя ранило.

– А чего ты мог видеть? Это я видел, как тебя с солдатами минами накрыло. Думал, всё, отвоевался Димка. А ты, оказывается, живучий!

– Так ещё и не воевал совсем, – бодро ответил я, хотя чувствовал себя очень плохо. – Если тут «родные» доктора не заморозят, то ещё повоюем. А тебя куда долбануло? – спросил я у Виктора.

– Да так, сквозная «царапина», – он приподнял гимнастёрку и показал перевязанную грудь.

– Степаныч, – обратился Виктор к сидящему у выхода из палатки седому бойцу, – тебя сейчас увозят?

– Дык, говорят, сейчас… А там кто их, бога душу мать, знает! – он сплюнул. – А табе чавоть?

– Так ты моему другу костыли оставь. Тебе они, вроде как, и не нужны больше.