Довлатов и третья волна. Приливы и отмели

У него редкий тип бездарности – полноценная, неуязвимая и кропотливая бездарность. Все грамотно, все на месте. «Тяжелая дубовая дверь со скрипом отворилась…» Кроме того, он побил своеобразный рекорд. Шестьдесят лет печатается, издал 14 книг, и ни единая не переведена.

Тема продолжена 4 мая:

Не уверен, что Седых опубликует рецензию. Отношения неважные. Я его глупо и широко дезавуирую. Утверждаю, что его слог непритязательностью граничит с пустотой.

Еще до «объявления войны» Довлатов посещает газету и беседует с заместителем главного редактора.

Он напоминал прогрессивного горкомовского чиновника эпохи Хрущёва. В голосе его звенели чеканные требовательные нотки:

– Устроились?.. Прекрасно!.. Квартиру сняли?.. Замечательно!.. Мамаша на пенсии?.. Великолепно!.. Ваша жена работает у нас?.. Припоминаю… А вам советую поступить на курсы медсестер…

Очевидно, я вздрогнул, потому что заместитель добавил:

– Вернее, медбратьев… Короче – медицинских работников среднего звена.

Он взглянул на меня требовательно и строго. Я начал что-то вяло бормотать.

– Да так, – говорю, – знаете ли, не особенно…

– А литературу не бросайте, – распорядился Троицкий, – пишите. Кое-что мы, я думаю, сможем опубликовать в нашей газете.

Затем появляется «пишущий эти строки»:

В этот момент заглянул Боголюбов и ласково произнес:

– А, здравствуйте, голубчик, здравствуйте… Таким я вас себе и представлял!..

Затем он вопросительно посмотрел на Троицкого.

– Это господин Довлатов, – подсказал тот, – из Ленинграда. Мы писали о его аресте.

– Помню, помню, – скорбно выговорил редактор, – помню. Отлично помню… Еще один безымянный узник ГУЛАГа… – (Он так и сказал про меня – безымянный!) – Еще одно жертвоприношение коммунистическому Молоху… Еще один свидетель кровавой агонии большевизма…

Потом с еще большим трагизмом редактор добавил:

– И все же не падайте духом! Религиозное возрождение ширится! Волна протестов нарастает! Советская идеология мертва! Тоталитаризм обречен!.

Прекрасен и портрет Боголюбова:

Редактору было за восемьдесят. Маленький, толстый, подвижный, он напоминал безмерно истаскавшегося гимназиста.