Песчаный вихрь

– Хелек халаку алп элиппу! – крикнул толстый сириец своему товарищу, отпихивая Гая Фуфия и тыча пальцем в сторону гавани.

– Эй, любезный, я римский гражданин и не позволю… – возмутился юноша, но вольноотпущенник дернул его за руку.

– Он говорит, что корабль отходит! Бежим!

Работая локтями, Охим расчищал себе путь, и ему казалось, что он никогда не доберется до заветной пристани. Тяжелое торговое судно медленно отплывало, ворочая длинными веслами. Еще есть надежда!

Бежать неожиданно стало легче: толпа бросилась врассыпную, как куры, заметившие в небе коршуна.

– Расступись! Именем сената и римского народа!

Охим в панике оглянулся и увидел конный отряд во главе с Манилием. Раскрасневшееся лицо легата исказилось злобой, в огромном кулаке сверкала рукоять многохвостой плети со свинцовыми шариками. Он ударил лошадь пятками, и она, всхрапнув, стрелой полетела вперед.

– Боги, боги, боги, – лепетал Гай Фуфий, двигаясь какими-то причудливыми зигзагами, точно потерял направление.

Охим скрипнул зубами от злости. Паршивец затеял авантюру с шантажом, привел их к такому ужасному итогу, а теперь совершенно раскис и причитает вместо того, чтоб думать о спасении. Толпа теперь походила на плотный частокол, обступивший пристань полукругом: если броситься в ее гущу, народ поспешит схватить беглецов и выдать легату.

Манилий, тем временем, вскинул короткую пику, отвел руку назад и прицелился. До Охима вдруг дошло, что их не собираются ловить и арестовывать: Квинт Аттик близкий друг Цицерона и вполне может упросить его представлять интересы племянника в суде, а это опасно. От Гая Фуфия выгоднее избавиться прямо сейчас, чтоб он не сболтнул лишнего. Разумеется, его вольноотпущенника ждет та же участь.

– Прыгай в воду! – крикнул хозяину Охим, но тот застыл с разинутым ртом и не отрывал глаз от нацеленной на него пики.

Охим схватил его за плащ, зажмурился и нырнул с высокой каменной пристани прямо в соленые волны. Море оглушило его и больно ударило по ногам. Он почувствовал, как наконечник копья легонько царапнул плечо, и внезапно вспомнил всю свою жизнь: старого хозяина, любившего книги, запах свежеиспеченных булочек, танцы и обеды во время Сатурналий, когда рабы сидели рядом с господами и весело хохотали, словно их ничто не разделяло.