О чем тоскует могильщик?

– Павел Иванович, а я вас и не заметил, как вошли, – обернулся он на переодевающегося доктора по детским болезням, высокого, худого, приятной наружности, редко доводилось с ним встречаться.

– Домой иду, в ночную смену дежурил, – пояснил он, натягивая пиджак. – Так вот-с, – он подошел ближе к столу, считая долгом досказать свою мысль до конца, – авторитет в деревнях нынче не кто иной, как некий хулиган с засапожным ножиком. Знаете такого?

– Догадываюсь.

– Хулиган, поясню вам, это такой субъект, что зло творит без надобности, запросто так, ради удовольствия.

Дерется, убивает, грабит без повода, для куражу. Опасная личность. И представьте себе казус, барышни такими соблазняются. Вот тебе и нравы! Ну, будьте здоровы! – откланялся он и вышел, а Степан вздернул удивленно брови, вздохнул и помотал головой, сколько информации за полчаса, что он на службе.

Горин дописал последнюю страницу, поправил, чтоб ровнее стояла, стопку историй болезни, довольно потянулся и вновь улыбнулся весеннему солнышку.

Убийцы, хулиганы – не трогали его сердце, оно еще было слишком молодо, а в последнее время он его даже чувствовал, будто широкое, во всю грудь.

С грохотом отворилась дверь, и в ординаторскую ввалился Вениамин, а за ним сестрица Амалия.

– Что ж ты здесь ходишь, окаянный?! – ругалась она. – Раз напился, так сиди там у себя с мертвяками и не высовывайся. Старший врач увидит, совсем по миру пойдешь.

– Дело, дело у меня, родная, к любезному Степану Сергеичу, – нечетко пробормотал Веня и икнул.

– Фу, – отвернулась от него сестра и занялась своими делами.

– Садись, а то еще свалишься? – Горин подставил ему стул. – И правда, ты чего? Утром-то.

– Это ты, брат, просто горя моего не знаешь. Что прочитал! Вот, смотри. – Он достал из кармана газетный обрывок. – Первого марта в Севастополе упал с высоты и убился насмерть военный летчик штабс-капитан Андреади. Каково? А? Лучшие из лучших уходят. Горе-то какое? А сегодня уж девять дней, пишут с опозданием, только узнал.

– Он тебе родственник, что ли?

– Не придирайся. А, – махнул он рукой, – знаю я тебя, не поймешь моей страждущей души. Дело лучше слушай. Там труп доставили, родные хотят полное вскрытие, причину смерти, а я, сам видишь, не в форме. Печень с селезенкой спутать могу. И, ведь, заметь, осознаю это. Ответственность свою знаю, брат. Ты же любишь ковыряться в них, – он презрительно поморщился, – знаю тебя, хлебом не корми.