Царица поверженная

 – Мне подумалось, что нам нужно поговорить наедине. А здесь меньше вероятности, что нас подслушают, чем в моей резиденции.

– Хорошо.

Я умолкла, ожидая дальнейших объяснений. Почему дело не могло подождать до утра? Почему он отправился за бумагами, ничего мне не сказав, а потом вернулся? Почему он казался таким напряженным?

Как бы невзначай (не хотелось, чтобы у него создалось впечатление, будто мне не по себе) я наклонилась, подняла шаль и накинула ее на себя, словно защитный покров.

– Ты помнишь о документах Цезаря? Тех, из его дома?

Он помахал свитками, словно они могли говорить.

– Что с ними?

Все это было так давно… Да и какое значение имеют старые деловые записи? Единственное, что казалось важным, – это завещание, где Цезарь проигнорировал Цезариона и усыновил Октавиана.

– Я переделал их, – признался Антоний. – Я хотел рассказать тебе, объяснить… Я покажу тебе оригиналы.

Он выглядел смущенным.

Я не обрадовалась. Да, конечно, мне хотелось снова увидеть почерк Цезаря, хотя это и болезненно, но почему именно ночью, когда я так устала?

– Тут света мало, – попыталась возразить я, чтобы не садиться за бумаги прямо сейчас в угоду Антонию.

С другой стороны, отталкивать его не стоило: это может свести на нет весь мой дипломатический успех.

– Ничего, нам хватит. – Антоний махнул рукой; не спросив разрешения, уселся за мой письменный стол, развернул первый свиток и, склонившись над ним, стал водить пальцем. – Вот видишь, здесь, где он назначил магистрата надзирать за играми…

Я устало подошла и остановилась у него за плечом, пытаясь понять, из-за чего он так горячится.

– А почему нас должно волновать, кому и как устраивать те игры? – спросила я.

Чтобы говорить с ним, мне пришлось склониться еще ниже, буквально прильнув к его спине и плечам.

– Я тут многое изменил, – признался он. – Вот только одно из изменений. Взгляни на почерк.

Мне пришлось наклониться еще ниже – и прижаться к Антонию еще сильнее. Неожиданно я поняла, что чувствую теперь только его.

– Да.

Я сглотнула.

– Всегда чувствовал себя виноватым из-за этого. Потом я использовал его печать, чтобы, так сказать, усилить свою руку…

«Я правая рука Цезаря», – говорил он.

– Твоей руке требовалась сила, чтобы отомстить за него, – отозвалась я. – Ничего страшного – ведь ты думал о нем.

Я помолчала.