Взорвать Манхэттен

Когда на горизонте замаячили зубья небоскребов Манхэттена, я набрал номер Алисы.

– Я уже в номере, – донесся ее голос сквозь настырный шум винтов.

Вот же прыткая девка! Успеть за неполный час от Лонг-Айленда до Манхэттена!

Я познакомился с ней лет восемь назад. Смешно сказать, – она работала продавщицей в «Мэйсис» на пятой авеню, приехав в Нью-Йорк из какого-то селения на Аляске. Все ее предки – охотники и рыбаки. Я, помнится, покупал себе пальто, и мне приглянулась ладная блондиночка со свеженьким личиком, хлопотавшая вокруг меня.

От нее буквально веяло непорочностью тех суровых краев, в которых она родилась; она была воплощением хрупкого девичьего целомудрия, и, казалось, существовала вне этого города, – агрессивного, циничного, пронизанного лживостью и пороком. А я, – малый-симпатяга, увы, был лжив и порочен куда больше, чем весь этот город. И конечно же совратил ее.

Помню ее ошеломленный восторг перед подаренным ей букетом из тропических цветов, ужином в престижном клубе, «роллс-ройсом», перелетом из Нью-Йорка в Атлантик-сити на собственном вертолете, номером шейха в отеле, знакомством с известной мне звездной парочкой из Голливуда…

Она слабо лепетала, что, дескать, может, не надо? – когда на шелковых простынях огромной кровати под парчовым балдахином я стягивал с нее простенькие хлопчатобумажные трусики, проводя ладонью по ее влажному, трепещущему естеству, но я нежно и твердо уговаривал: ничего не бойся, теперь у тебя все будет так, как ты хочешь, и она отдалась мне, – девчонка, девственница, невесть при этом на что рассчитывая.

Хотя…

Я помню ее неопытность, стыд, замешательство, горечь потери прежней себя; я помню ее неловкие объятия, похожие на потерянные жесты, страдальчески закушенную губу от невыказанных страха и боли; помню ее ночное дыхание, сквозившее тревожной бессонницей…

Насытившись ее юностью, я спал, а она, глупышка, словно ступившая на край пропасти, ужасалась ее и терзалась неизвестностью и наступлением утра, должным развеять сказочные миражи.

Впрочем, они уже развеялись под тем самым балдахином.

Но я не обманул ее. И не бросил. Хотя, надо сказать, не так уж она мне тогда и приглянулась. Дура дурой, постоянно щебетала о своей деревне, об увлечении музыкой, – она играла на скрипке и пела в церковном хоре. Страсти в ней было не больше, чем в резиновой кукле, угловатая манерность вызывала раздражение, говорила она с преувеличенной вежливостью идиотки, однако что-то в ней все-таки меня зацепило.