Иосиф Бродский. Жить между двумя островами

Детская память сохранила именно эту картину – пар, поднимающийся с лысины хромого старика и переливающийся в лучах солнца, вагон гремит на стыках, из открытого рта бабы вылетают слова, разобрать которые невозможно, мимо проплывают постройки вокзала.

Все это складывается в какую-то немыслимую какофонию, которая со временем (когда поезд набирает ход, а старик с дымящейся головой окончательно отстает) превращается в музыку.

Спустя годы на которую Иосиф напишет такие слова:

Ария птиц

Мы, певцы, и мы, певицы,

именуемые «птицы»,

вместе с песнями смогли

оторваться от земли.

Но при этом с каждой рощей

мы язык находим общий,

и идёт зимой и летом

в небе опера с балетом…

Ария рыб

Слышат реки и озёра

песню, скрытую от взора.

Над глубокими местами

дирижируем хвостами.

Мы хористы и солисты.

Наши песни серебристы.

Но ни слова нет, ни слова

не дойдёт до рыболова…

Ария деревьев

Мы, деревья, сами – звуки.

Меж собой всегда в разлуке,

разбредаемся по рощам,

умоляем, шепчем, ропщем.

Разбредаемся лесами.

Всё-то делаем мы сами:

и кручинимся, и блещем,

и поём, и рукоплещем…

27 января 1944 года была полностью снята блокада Ленинграда.

Конечно, те, кто остались в живых, знали этот город другим, но для 4-летнего Иосифа Ленинград всегда был именно таким – состоящим из развалин, прикрытых фанерными щитами с нарисованными на них фасадами домов, с огородами в городских скверах, а также среди величественных руин дворцов классической архитектуры, с заросшими травой историческими площадями и забранными сколоченными из горбыля футлярами статуями в Александровском саду.

Все это напоминало античные руины в стиле Гюбера Робера, чьи полотна хранились в Эрмитаже: благородная древность и посеченные осколками колоннады, неумолимое время и развороченные во время бомбежек портики, одухотворенное одиночество и пустые перспективы Васильевского острова, осознание собственного ничтожества перед лицом анфилад пустых комнат, уходящих за горизонт.