Кубанский шлях. Исторический роман

В горнице потеплело, и вскоре показался другой парень, годами старше первого, худой и бледный, с анэ[23 - Анэ – низкий переносной столик о трёх ножках.], на котором дымилось блюдо с бараниной. Он выходил и входил несколько раз с новым анэ. Мясо, сыр, каша, яйца, зелень всякая…. Принёс и напитки – мёд и бузу. Следом появился довольный хозяин, переодетый в праздничную одежду, с ним несколько человек гостей. Он с гордостью представил их друзьям:

– Джембулат, аксакал, мудрый человек. Аквонуко, сосед, по-вашему хорошо знает.

– Пожалуста, кушат! – пригласил он всех к угощенью.

Все сели, кроме Инала, который уносил и приносил столики с едой. Похоже, он здесь, чтобы прислуживать гостям. Хозяин вежливо предложил друзьям пересесть с табуреток на диван. Толмач Аквонуко пояснил, что на диванах сидят гости, а на скамейках и табуретках все остальные, которые пришли их почтить.

Пир начали с молитвы. Черкесы молились по-своему, приятели – по-своему. Все вознесли хвалу Господу и перекрестились. Друзья удивлённо посмотрели на присутствующих.

– Так вы христиане!? – воскликнули в один голос.

– Кристане, кристане, – дружно закивали черкесы.

– Муса при крещении получил имя Михаил, а я Абрам, – пояснил толмач. Но меня родители звали по-нашему, Аквонуко. Так и пошло. А Муса был на войне.

– Уорк наш принял от турок ислам, и всех воинов переименовал по-арабски.

Степан и Фрол заулыбались, и все приступили к трапезе. Они выпивали во славу Божью, во здравие родителей, в честь погибших друзей – каждый раз с большой торжественностью и почтением, словно совершая священнодействие. За новых кунаков тоже выпили, за Степана и за Фрола в отдельности. Те говорили мало, только приветливо улыбались, боясь словом или поступком вызвать недовольство черкесов.

Когда сменили десять анэ, музыканты вытащили из чехлов свои инструменты. У Алима, сивобородого и румяного, с лоснящимися от баранины губами, в руках оказалось что-то в виде балалайки, только длиннее и с двумя струнами – он назвал свой инструмент «шичепшин».

Унеж, широкобровый мужчина средних лет, поднёс к губам флейту – «камыль», – и Джегуако запел хвалебную песнь Богородице, в которой он её славил и просил о прощении грехов.