Работайте! В работе счастье…

Матч закончится – пора ехать обратно, по серой колымской трассе, на которой пыль не то что столбом стоит, а лентой стелется.

Автобус останавливается у реки, и ты бросаешься на холодные камни в ледяную воду…

Если часик–другой успеешь дома поспать, то хорошо, а там и опять пора на прибор.

Потом у нас появилась новая техника – гидромониторы. И это было азартнее концертов и матчей. Я начал заниматься монтажом.

Народу не хватало катастрофически. Весной пароходы привозили оргнабор. Приезжали и добровольцы, но в основном доставляли неблагонадежных (“сто первый километр“, как их тогда называли).

Причаливал пароход, и мы шли отбирать мужиков. Их там насчитывалось тысячи, весь берег был усеян людьми, сидящими группками. Между ними неторопливо прохаживались наниматели. Иду мимо, вижу: ребята хохочут громко, заразительно.

– Откуда?

– Рязанские мы.

– И что, вправду всего Есенина знаете?

– Обижаешь.

Их было десять человек, а мне требовалось двенадцать.

Рязанцы на золоте впервые работали, им всё в новинку было. Развеселые, с юморком, наивные…

А одного из местных звали Геной, он толькотолько освободился, отбыв десять лет, и, как оказалось, тоже был рязанский. Остался на один сезон, маме деньжат подзаработать. Он, как и его земляки, тоже был знаком с поэзией, только все его рифмованные прибаутки были сплошь и рядом из ненормативной лексики. Если за день одно нематерщинное слово скажет – это прогресс.

На промывочный сезон устанавливался сухой закон, но люди за зону вынесли свои привычки. Смена пришла, а бригадира Лёвы нет. Я – мастер, мне без бригадира не с руки. В этом контингенте людей он – главная фигура. Вбегаю в барак. Там сидит Лёва и ржавой иголкой тычет себе в вену.

– Лёва!..

Он поднимает на меня мутные глаза:

– Юра! Ландыши!

Да уж, “светлого мая привет…“ Но бригада под ним по одной дощечке ходила.

– Л–л–лёва!..

Я не успел дойти ещё до вахтовки, а он уже меня обогнал. На бригадире вся бригада держится. Попадётся бригадир хороший – душа за дело спокойна. На Колыме люди взрослеют рано. Во всяком случае, то, что я почувствовал в себе после этих трёх колымских лет, к возрасту отношения не имело.

Я не казался себе ни юным, ни седым. Просто осознал себя человеком, способным принимать решения.