Желанный царь

– Не гневайся, великий государь, на меня, верного смерда твоего… Сам ведаешь, душой и телом служу тебе, денно и нощно, себя не жалеючи, давлю в корне измену, коли…

– Полно, полно, дядя, – снова нетерпеливо перебил Борис, – сам ведаю про твою усердную службу, про твои заслуги… Так сказывай, что тебе поведал тот немчин?

Семен Годунов опустил в пол глаза, как бы колеблясь, как бы не решаясь произнести то, что рвалось наружу.

Томительная пауза воцарилась в государевой «комнате».

И снова раздался едва слышный шепот Семена Годунова у самого уха царя:

– От рода Романовых восстати и имать скипетродержец российский! – пророчески и зловеще произнес ближний боярин, поднимая вверх палец. И следом за тем уже обычным тоном добавил спокойно: – Вот что поведал мне немчин-звездочет.

* * *

С побледневшим лицом, с округлившимися от ужаса глазами Борис отпрянул от дяди и впился загоревшимся взором в его лицо.

Тяжелый посох с силой ударил об пол.

– Московский царь из романовского рода? Что говоришь? Опомнись, боярин! – произнес он дрогнувшим голосом, продолжая впиваться в лицо Семена обезумевшими глазами.

Ближний боярин стойко выдержал огонь этих глаз и, не опуская своих, ответил спокойно:

– Так сказал звездочет-немчин, государь, а я в речах тех не волен. И другое еще говорил он мне. Коли велишь, передам тебе и другие его речи.

– Говори! – тяжело переводя дыхание, бросил Борис.

– Молвил он еще такое слово, государь великий: великую смуту на одной половине своей сулит российская планида, а на другой…

– Что на другой? Говори же, говори, не томи, боярин!

– А на другой, – медленно, с расстановкой произнес, отчеканивая каждое слово, но не повышая голоса, Семен Никитич, – коли избыть тех ворогов, злодеев твоих, тебе и сыну твоему благоверному и всем потомкам твоим сулит планида светлую и велилепную державу.

Наступило молчание, во время которого Борис еще острее, еще проницательнее заглянул в лукавые, маленькие глазки своего родственника. И неожиданно произнес:

– Клянись, боярин, что ни слова от себя не прибавил. Что ничего облыжного нет в твоих речах. На животворящем кресте клянись мне.

И он даже привстал со своего кресла в волнении, бледный, с грозными и полными ужаса глазами.