Тверской бульвар

(В чине капитана при артиллерийском ведомстве начал в Москве служить Василий Баженов, вернувшийся после долгой стажировки за границей профессором Римской академии святого Луки и академиком Флорентийской и Болонской академий.)

В Киеве построил уроженец Москвы Карин губернаторский дом, в родном городе – трехъярусную колокольню церкви Троицы в Листах на Сретенке, не пережившую эпоху Хрущева. Сведений сохранилось о нем мало. Постройки его сгорели в 1812 году. Выстоял до наших дней Старый Гостиный двор, который возводил он, приспосабливая к нуждам московских купцов, по проекту Кваренги.

В эпоху Екатерины II Карин прослыл и чиновником, и зодчим. Устройство и украшение Тверского бульвара стали его лебединой песней. Высаженные в четыре ряда березы не прижились, засохли в городе. Их заменили липы. Увидеть, как они разрослись, Карину было не суждено.

Бульвар, задуманный в Зимнем дворце Санкт-Петербурга, не стал прихотью императрицы в Москве, всем пришелся по вкусу, не пустовал ни днем, ни вечером. Поэт Константин Батюшков в «Прогулке по Москве», совершенной перед нашествием французов, когда средневековый вал, полукольцом окружавший Москву, еще не был до конца срыт, писал: «Теперь мы выходим на Тверской бульвар, который составляет часть обширного вала.

Вот жалкое гульбище для обширного и многолюдного города, какова Москва; но стечение народа, прекрасные утра апрельские и тихие вечера майские привлекают сюда толпы праздных жителей. Хороший тон, мода требуют пожертвований: и франт, и кокетка, и старая вестовщица (так называли в Москве городских сплетниц.  – Ред.), и жирный откупщик скачут в первом часу утра с дальних концов Москвы на Тверской бульвар. Какие странные наряды, какие лица».

Поэт упомянул эти наряды: пестрый мундир офицера, голубые панталоны и безобразный фрак счастливца, прискакавшего на почтовых с берегов Секваны, епанчу (плащ широкого покроя. – Ред.) профессора Московского университета. Сохранил в нашей памяти офицера, прогуливающегося с бабушкой, придворной ветхой красавицей, и дедушкой-подагриком, провинциального щеголя, приехавшего перенимать моды, красавицу с толпой обожателей, поэта, читающего эпиграммы, и многих других исчезнувших типов.

При всей нескрываемой иронии Батюшкову нравилась воцарившаяся между липами атмосфера свободы общения, возможность «ходить взад и вперед с кем случится», видеть перед собой «великое стечение людей знакомых и незнакомых». На бульваре, к его радости, «люди становились людьми» и все казались счастливыми.