Пассажир с детьми. Юрий Гагарин до и после 27 марта 1968 года

Немцы сбрасывали с самолетов листовки, в которых призывали нас переходить на их сторону, обещали хорошую жизнь и призывали прекращать копать. Продукты и варево возили нам из нашего колхоза. Кормили нас хорошо, всегда было мясо, так как резали скот, чтоб он не достался немцу, ведь он был уже под Смоленском. Аэродром достроить не успели; нас перевели рыть противотанковые рвы у деревни Пречистое” [17].

Другой относящийся к тому же лету 1941-го яркий эпизод в мемуарах Валентина Алексеевича – играющая в гагаринском военном нарративе структурную роль “дурного знамения” история о появлении в Клушине цыганского табора; видимо, беженцев.

В какой-то момент “от табора отделилась группа: десятка полтора загорелых до черноты кудрявых мужчин и длиннокосых женщин с детишками на руках.

– К нам идут, – заметил Юра.

Цыгане, точно, подошли к нашему дому. Я испугался, что сейчас начнут попрошайничать или приставать: давай-де погадаем, и раздумывал, как бы побыстрее отделаться от них, навязчивых… Но ничего такого не случилось.

Седобородый старик с лицом, иссеченным морщинами, подойдя к крыльцу, вежливо приподнял над головой соломенную шляпу и гортанно поприветствовал нас:

– Здравствуйте, молодые люди. Можно напиться из вашего колодца?

– Бадейка на цепи, – ответил я. – А воды не жалко.

Юра стремительно поднялся, сбегал в избу и вынес оттуда большую алюминиевую кружку. Протянул ее седобородому:

– Пейте на здоровье.

– Спасибо, молодой человек.

<…> Напившись и похвалив воду – студеная, вкусная! – цыгане пошли в село.

Кружка осталась на срубе.

Тут как раз появился отец. Разгоряченный знойным солнцем и ходьбой, он примедлил шаг у колодезного сруба, зачерпнул воду из бадейки, поднес кружку к губам.

– Папа, – крикнул ему Юра, – из нее цыгане пили!

– Всяк человек – человек, – почти библейской мудростью отозвался отец. <…>

– Что-то нехорошо мне, – пожаловался. – Голова раскалывается, и знобит…

Зоя метнулась за градусником:

– Давай температуру измерим.

Отец вяло отмахнулся:

– Посижу, и пройдет… Перегрелся я на солнце.

<…>

– Это тиф. В двадцать втором мы вот так всей семьей перехворали. Ступай к председателю, Валентин, проси лошадь. В Гжатск повезем отца” [1].

Среди прочего, Валентин Алексеевич пытается донести до читателей, что их с Юрием 39-летний отец не был мобилизован и остался на оккупированной территории еще и, помимо своей инвалидности, потому, что в момент отступления подхватил опасную инфекцию.