Лу Саломе

И ещё: «Не менее памятна мне изготовленная по распоряжению царя для моей матери нарядная игла, имитирующая золотую почётную саблю, с которой свисали все ордена моего отца – в крошечном, но точном воспроизведении».

Впрочем, впоследствии Лу признавала, что в её отношениях с обоими родителями отсутствовала, по сравнению с огромным большинством детей, пылкость в проявлении чувств, будь то утешение или любовь. Всегда оставалось пространство некоторой дистанции… или свободы.

Более душевными и, во всяком случае, специфически русскими были её воспоминания о кормилице и няне.

Кормилица в семье была только у Лёли.

«Моя кормилица, мягкая красивая женщина, была очень привязана ко мне. Позже, после того как она совершила паломничество в Иерусалим, она даже достигла «Малого Святого Причастия», над чем мои братья громко хохотали и что меня сделало невероятно гордой за мою кормилицу.

Русские няньки справедливо славились своими удивительными материнскими чувствами (хотя, конечно же, гораздо меньшим искусством воспитания), и не всякая родная мать могла бы в этом с ними тягаться.

Среди них нередко ещё встречались отпрыски крепостных крестьян.

Вообще же русские слуги в нашей семье были изрядно разбавлены «нерусскими элементами»: татарами-кучерами, которым отдавалось предпочтение из-за их воздержания от спиртного, и эстонцами.

В нашем доме смешались веры евангелическая, греко-католическая и магометанская, старый и новый календарный стили в отношении постов и выдачи жалования.

Ещё более пёстрым всё это было в результате того, что нашим загородным домом в Петергофе управляли швабские колонисты, которые в одежде и в языке строго придерживались своих образцов, действующих на давно покинутой швабской родине».

Девочка росла самостоятельной, погружённой в себя и мечтательной. Она никогда не играла в куклы, она играла в выдуманные истории – разговаривала с цветами, растущими в саду в Петергофе, где проводила каждое утро, сочиняла сказки о людях, которых видела на улице.

«Я часто была непослушной девочкой, и из-за этого меня ужасно наказывали берёзовой веточкой, на которую я никогда не упускала случая пожаловаться Доброму Богу. И он был полностью на моей стороне и даже иногда разгневан…»

Конечно, строптивости и упрямства Лу было не занимать, но главная причина её разногласий с миром взрослых крылась в ином.