Зимний сад

Теперь нужно исправить эту ошибку – и извиниться за то, что вчера так сбежала. Его явно это ранило, и она ужасно на себя злилась. Она собиралась поцеловать его, попросить прощения и сказать, как сильно его любит. Если для него это важно, она готова хоть целыми днями слушать глупые сказки матери.

Она поднялась на крыльцо и вошла в дом.

– Мам? – закрыв дверь, позвала Мередит. Она сразу же поняла, что кофе еще не сварен, и недовольно буркнула: – Молодец, Нина.

Поставив кофейник, она поднялась на второй этаж и постучала в закрытую дверь спальни.

– Это я, Мередит. Вы там?

Ответа не последовало, и она отворила дверь. Родители в обнимку лежали в кровати.

– Доброе утро. Я поставила кофе и самовар. – Она подошла к окну и раздвинула тяжелые шторы. – Доктор сказал, папе нужно постараться поесть. Как насчет яиц и тостов?

Сквозь огромное эркерное окно спальню затопил солнечный свет, засиял на дубовых половицах, натертых воском, выпятил и без того центральный элемент в комнате – роскошную кровать в восточноевропейском стиле.

Как и везде в доме, здесь почти не было ярких деталей. Белая постель, темная мебель. Белой была даже узорная обивка кушетки и кресла, которые стояли в углу. Комнату обставляла мать; не различая цветов, она ограничивалась черным и белым. На стенах не было картин, только самые известные Нинины фотографии, черно-белые, в строгих рамках из орехового дерева.

Пробежавшись взглядом по комнате, Мередит посмотрела на родителей. Отец лежал лицом к комоду, на левом боку, а мать, прижавшись к его спине, сзади обвивала его руками.

Она что-то шептала ему, и Мередит не сразу сообразила, что слова русские.

– Мама? – нахмурившись, позвала Мередит.

Хотя мать была русской до мозга костей, она никогда не говорила на родном языке в кругу семьи.

– Я пытаюсь его согреть. Он такой холодный. – Мать начала исступленно растирать ладонями его руки и бок. – Очень, очень холодный.

Мередит застыла. Она думала, что ей знакома боль, но ничего сравнимого ей прежде не доводилось испытывать.

Отец лежал пугающе неподвижно. Волосы растрепаны, рот приоткрыт, веки сомкнуты. Он выглядел безмятежно, будто всего лишь уснул, разве что губы еле заметно отливали голубым, но у Мередит, знавшей его лицо до мельчайшей черточки, не было сомнений: ее любимый папа больше не с ними. Кожа его приобрела ужасный серый оттенок. Больше он не обнимет ее так, что хрустнут кости, не шепнет: Я люблю тебя, Бусинка.