Шедевр

Мне захотелось ему обо всем рассказать, обо всех моих секретах и самых страшных тайнах, даже о том, в чем я сама не всегда хотела признаваться. Я подползла к нему ближе. Даже если между нами не было физических препятствий, само расстояние как существующее измерение отделяло меня от Норина, и мне хотелось избавиться от всего, что мешало сейчас говорить откровенно. Он не шевельнулся, и лишь его глаза неотрывно следили за каждым моим движением.

– Норин, со мной что-то происходит, – проговорила я полушепотом. – В последнее время мне кажется, что я не в своей тарелке.

Он сел повыше и приложил палец к моим губам:

– Лоиз.

Звук моего имени его голосом вмиг заставил меня замолкнуть. Я лишь сморгнула и вновь приковала свой взгляд к его зеленым глазам.

– Давай договоримся, что отныне все будет происходить только между нами двумя. Нужны ли нам посредники? И хотя я теперь только о тебе и говорю с Николь, а ты, насколько я понимаю – только обо мне, я хочу, чтобы с этого момента все было лишь нашим с тобой и больше никому не принадлежало. Только я и ты – договорились?

Я вновь сморгнула, чтобы прийти в себя.

– Впервые.

– Что впервые? – учтиво переспросил он.

– Ты впервые произнес мое имя.

Он пару раз кивнул:

– Мне кажется, я перешел недоверительную грань и считаю, что имею права теперь произносить твое имя.

– Звучит, как какое-то правило…

– Это… нечто более личное. Я не могу заставить себя обратиться к человеку, вернее, к его самой личности, если не чувствую, что человек важен для меня.

– А я для тебя важна?

– Это тоже слишком очевидно. Спроси что-нибудь еще.

Почему-то мне хотелось улыбнуться, но, боясь, что улыбка может выйти самодовольной, я сдержалась.

– У тебя не будет здесь кофе?

– Для тебя – будет, – в отличие от меня он свою опьяняющую улыбку сдерживать не стал, но почти сразу же после этих слов улыбка перешла в задумчивую, и он добавил, – вообще-то я есть хочу. Встал в шесть, ничего еще не ел.

Он поднялся с пола и направился к двери.

– Ты встал в шесть? – удивленно переспросила я.

– М-хм, – хмыкнул он с небрежностью, будто это само собой разумеющееся – просыпаться в субботу в шесть утра.