Империя. Настоящее и будущее. Книга 3

«Эндрю Меллон доминировал в Белом доме в те дни, когда администрация Кулиджа находилась в зените, так что было бы справедливо назвать администрацию правлением Кулиджа и Меллона»

, – отмечал журналист Уильям Аллен Уайт.

Эндрю Меллон (1855–1937)

Под стать политической обстановке были и нравы. 1920-е годы, «век джаза», как назвал его писатель Фрэнсис Скотт Фицджеральд, стали периодом триумфа ханаанской морали: «Всю страну охватила жажда наслаждений и погоня за удовольствиями… Слово „джаз”, которое теперь никто не считает неприличным, означало сперва секс, затем стиль танца и, наконец, музыку»

.

Перечисляя знаменитые книги этой эпохи, Фицджеральд рисует яркую картину стремительной содомизации городского общества Америки, находящегося под властью Ханаана: «Сперва выяснилось, что жизнь Дон Жуана весьма интересна („Юрген”, 1919); затем мы узнали, что в окружающей нас жизни огромную роль играет секс, о чем мы и не догадывались („Уайнсбург, Огайо”, 1919)… что девушек, которых соблазняют, не всегда ждет гибель („Пылающая юность”, 1922), что даже насилие нередко оказывается благом („Шейх”, 1922), что красивые английские леди часто склонны к разврату („Зеленая шляпа”, 1924), а точнее, посвящают разврату большую часть своего времени („Водоворот”, 1926), и очень хорошо это делают („Любовник леди Чаттерлей”, 1928), и что, наконец, бывают противоестественные отклонения („Бездна одиночества”, 1928, и „Содом и Гоморра”, 1929)»

.

Впрочем, сельской Америки «век джаза» не коснулся. Рядом с настоящим Новым Карфагеном – Нью-Йорком, Чикаго, Сан-Франциско и Лос-Анджелесом, – поблизости от которого начал расцветать Голливуд, жила своей жизнью американская фермерская глубинка, каждое воскресенье посещавшая протестантские церкви и верившая в то, что пьяница или безработный отвержен Богом. Эта одноэтажная Америка навязала Ханаану некоторые из своих правил, в частности сухой закон, который на практике выродился в расцвет гангстерства.

«Век джаза»

В 1920-е годы американские фермеры столкнулись с тем же эффектом «ножниц цен», что и русская деревня: промышленное производство давало все больше товаров, в то время как покупательная способность села падала. При этом на селе по-прежнему были сосредоточены 44 % населения США.